Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— А это мои ребята!

— Проходите! — зевая, ответил сторож.

Мы направились к причалу. По шаткому трапу поднялись на палубу. Вахтенный подобострастно приветствовал механика.

— Где Старик? — спросил Сурум.

— Капитана нет, господин Сурум, — ответил матрос.

— Скажи стюардессе, чтобы принесла нам чего-нибудь поесть.

Вырвизуб и Пендрик простились с нами и побрели в свой кубрик, а мы зашли в каюту Жана Сурума. Сняли плащи, подсели к столу. Он задернул шторы на иллюминаторах, зажег свет.

— Ну вот, — негромко начал Сурум. — Будем надеяться, все сойдет благополучно. Спрячу вас в угольном бункере. Вырвизуб и Пендрик работают в ночную смену, они о вас позаботятся. За них я спокоен. Ребята надежные, только пьют без меры. Что поделаешь, тяжелая работа. Как вырвутся на берег, хочется побузить. А в остальном ребята что надо. До Стокгольма вам придется поторчать в бункере. А там... Нам не хватает кочегаров. Если Старик согласится, возьму вас к себе. Ну, а не согласится — поплывете в бункере до Ливерпуля или Гавра.

Мы поблагодарили Жана Сурума за помощь.

— Это не помощь, — возразил он. — Моя обязанность. Но помните: если в дороге что-то случится, обо мне ни слова. Вы тайком пробрались на судно, зарылись в уголь — и все.

В дверь каюты постучали. Сурум вышел в коридор и тут же вернулся с подносом — на нем кофейник, бутерброды с маслом. Мы наскоро закусили, взяли плащи и отправились вслед за Сурумом. По крутой железной лестнице спустились в машинное отделение. Там нас встретил дежурный механик.

— Это наши, — сказал Сурум, — приготовь бункер!

Через несколько минут мы сидели в бункере за огромной горой угля. Постель из тряпья и старых мешков говорила о том, что мы тут не первые и не последние. Видимо, в этой секретной гостинице были свои традиции, свой распорядок. Здесь мы нашли пепельницу, графин с водой и поржавевший фонарик. Мы простились с дежурным механиком и легли спать. В горле першило. От мелкой пыли и едкого запаха перехватывало дыхание. И все же мы были счастливы.

— Где-то теперь наш экспресс! — сказал Борис.

Я взглянул на часы. Было три.

— В Пруссии. Через час у меня разговор с Гитой.

— Что?

— Через час у меня разговор с Гитой.

— Ты свихнулся или пьян? Давай-ка спать, уже поздно.

Борис повернулся ко мне спиной, и скоро послышалось его ровное дыхание, а я в кромешной тьме все поглядывал на светящийся циферблат. Стрелки двигались медленно-медленно. Наконец они показали четыре. Теперь Гита слушает отдаленный стук колес проходящего поезда и думает обо мне. Думает, что я где-то в Пруссии, а я совсем рядом, лежу в бункере на острых камнях, а за стальной обшивкой корабля плещутся воды Даугавы. Если б Гита знала, что нас разделяют всего-навсего река и каких-нибудь двадцать километров? Она бы обязательно приехала и ходила где-нибудь поблизости...

Но Гита ничего не знает. Ее мучит бессонница, ее мысли несутся вслед за экспрессом Рига — Берлин — Париж. Она прислушивается к отдаленному стуку колес какого-то поезда, воображая, что это мой поезд, и ей кажется, она слышит, как я говорю: «Гита, я люблю тебя».

— Да будешь ты спать наконец? — заворчал Борис. — Ты что, уже сам с собой разговариваешь?

Тревожные события последних дней и бессонные ночи сломили мое сопротивление, усталость взяла верх, и я заснул.

На следующий день под вечер наше судно отчалило. В бункере были слышны пронзительные сирены буксиров, глухие низкие гудки парохода, крики команды на палубе, гул моторов и могучий шум винта. Потом прозвучал прощальный гудок, наверное, мы выходили в открытое море.

И вдруг остановка.

— Что это значит? — спросил я Бориса.

— Лоцман покидает корабль. Скоро будем в безопасности, — ответил Борис.

На буксире завыла сирена. Пароход ответил ей мощным рыком. Снова заработали машины. О борт лениво плескались волны. Борис воскликнул с облегчением:

— Открытое море! Ложимся на курс. До свиданья, Рига!

Он хотел сказать: «До свиданья, Сподра!», но это было не в его характере, хотя, конечно, он думал о ней не меньше, чем я о Гите. С приморских дюн я часто наблюдал, как корабли выходят в море. Скоро мы должны подойти к тому месту, откуда совсем недалеко до дачи Гиты. Фабрика Сподры тоже рядом. Казалось, стоило протянуть руку — и коснешься стройных сосен на дюнах, за которыми дорогие нам люди. Но за этими соснами и другое: та тюрьма, от которой мы бежим навстречу новой жизни, навстречу неизвестности. С той, прежней жизнью, уже все покончено, а новая еще не начиналась. Родной берег был позади, к новому мы еще не пристали. Странное чувство — жить между двух жизней и не жить ни одной из них; покинуть старый берег и не знать, каким будет новый; расставаясь, не знать, когда снова встретишься; любить и бежать от любимой.

Корабль уходил все дальше и дальше. Нас окружала кромешная тьма. Если б рядом не шумели машины и время от времени не доносились крики кочегаров, можно было бы подумать, что мы в ракете несемся в бездонное небо. В этой беспросветной тьме день и ночь сливались воедино, только стрелки часов разграничивали время. Только они и придавали осмысленность происходящему. Мы ждали полуночи, когда на вахту встанут Вырвизуб и Пендрик.

После двенадцати дверь бункера открылась. Кто-то свистнул, затем нас окликнул тоненький голосок. Мы привстали и по глыбам угля поползли к выходу. После нашего тайника котельная показалась ярко освещенной. У пышущей топки вертелся полуголый Вырвизуб. Длинной кочергой он ворошил уголь, полыхавший синим пламенем. Пендрик совком кидал топливо. Из топки несло нестерпимым жаром.

— Ребята, — крикнул Пендрик, — умойтесь и поужинайте! В углу на ящике ваш паек.

Мы сняли рубашки, налили в ведро теплой воды. Мыльная пена, стекавшая с наших лиц и рук, была черного цвета. Пендрик весело хихикнул.

— Вы как черти! Не беда, пойдете на берег, ополоснем вас под душем.

Мы набросились на еду.

— Если что останется, берите с собой, — посоветовал Пендрик. — Следующая кормежка будет только через сутки.

— Ах ты, скупердяй! — накинулся на него Вырвизуб. — А завтраком не собираешься их