Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Мало тебе, болван! — шипел я. — Еще получишь, подходи!

Но парень плашмя лежал в воде с расквашенным носом. Теперь зашевелились остальные. Они повскакали с мест, собираясь прыгать на берег.

— Возьми одежду и уходи! — сказал я Гите. — Я потоплю этот десант!

— Это он-то нас потопит! — крикнул один из парней в лодке и швырнул в меня веслом.

Я пригнулся, весло пролетело надо мной. Вооружившись им, я ринулся в атаку. Гита к тому времени скрылась из виду, и меня это утешило, потому что я не был уверен в победе.

— Вот как? — крикнул я. — Решили применить оружие! Хорошо, выходи на берег!

Это сразу охладило пыл моих противников. Мой правый хук удачно свернул нос первому смельчаку, и он все еще копошился в воде.

— Что, испугались? Тогда забирайте раненых и ступайте подобру-поздорову! — кричал я. — Нашлись пираты, к беззащитной женщине привязались! Я покажу вам такую Диану, что век будете помнить!

— Не слишком ли много позволяет себе этот молокосос? — заговорил один из тройки. — А ну, вложим ему как следует!

Я понял, что тут нужно действовать решительно и быстро. Одним прыжком я очутился возле лодки, оттолкнул ее веслом подальше от берега и перевернул. Заносчивая тройка, раскинув руки, полетела в воду. Фыркая и отплевываясь, они снова показались на поверхности, намереваясь плыть к берегу, но я им пригрозил веслом. Теперь пришел в себя и раненый. Схватив со дна комок грязи, он швырнул его мне в лицо, но промахнулся.

— Еще хочешь? Все еще мало? — спокойно спросил я его. Не ответив, парень принялся отмывать свой окровавленный нос.

Опрокинутую лодку уносило течение. Те трое пытались вплавь догнать ее.

— Вставай и проваливай отсюда, пока цел! — крикнул я первому, а сам проворно оделся, вскинул на плечо весло и отправился разыскивать Гиту. Я нашел ее у дороги, очень взволнованную.

— Ты с ума сошел! Один против четверых...

Я протянул ей весло.

— Принимай трофей, дорогая, и разреши рапортовать. Десант противника сброшен обратно в море. Военный корабль опрокинут кверху дном и дрейфует вниз по течению. Противник отступает в беспорядке. Не считаешь ли ты, что я заслужил орден, дорогая?

Гита поцеловала меня.

— Анатол, ты просто великолепен! Так им и надо. Они тебя не ранили?

— Меня? Разве эти трусы способны кого-нибудь ранить? Вот этой торпедой, — хвастал я, потрясая в воздухе веслом, — они хотели меня прикончить. Но я перехватил ее и сам торпедировал их корабль.

— У тебя дрожат руки, — сказала Гита и взяла меня за локоть. — Ты волнуешься. Успокойся!

— Это от злости, дорогая, — соврал я. — Я хотел их всех утопить. И мог без труда это сделать.

— Ты весь дрожишь. Тебе нельзя волноваться. В таких случаях надо считать до тридцати.

— Лучше я им тридцать раз съезжу по морде.

— Как ты груб! Сосчитай до тридцати! — упрашивала Гита. — Давай вместе считать: ну, раз, два, три...

— Четыре, пять, шесть, семь... Вот и прошло. Извини меня.

— Я где-то их видела, — сказала Гита. — Одного, во всяком случае. Он из нашей альма матер. И даже ко мне не раз приставал.

— Если бы я знал, убил бы его на месте.

— Такая взбучка для мужчин страшнее смерти.

— А ты откуда знаешь?

— Отец говорил. Иногда он говорит умные вещи.

— Честное слово, убил бы, — проворчал я. — Не терплю подобных типов. Тупоголовые бараны, правда?

— Боровы, — сказала Гита.

Я с яростью швырнул весло в канаву. Гита вскрикнула.

— Что с тобой! Ты в самом деле кого-нибудь убьешь.

— Там только лягушки, — сказал я.

— Но ведь мы их пригласили на свадьбу, а ты...

— Извини, дорогая, совсем забыл, — ответил я весело и, повернувшись к канаве, произнес шутливо: — Высокочтимые жабы и лягушки! Я был груб с вами, простите великодушно!

Гита смеялась.

— Ты слышишь? Сразу притихли.

— Значит, ты его знаешь? — сказал я, возвращаясь к нашему разговору.

— Гнусный тип, — ответила Гита. — Мерзкий...

— Ты знаешь что-то еще о нем?

— Нет, Анатол. Я даже имени не знаю. Знаю только то, что все они из этих... зелено-сине-золотых.

— Леттоны?[3]

— Да, леттоны. Но тот, которому ты расквасил нос, — отъявленный негодяй. Я знаю от подруг, его все боятся.

— Но я-то его не испугался, правда?

— Лучше бы ты испугался.

— Почему?

— Говорят, он служит в охранке.

— Ах, вот что за птица!

— Не дай бог, он узнал нас!

— Не узнал. Мы были раздеты.

— Все равно, дорогой, ты должен зарегистрироваться в полиции. Как только вернемся в город, ты пойдешь регистрироваться, хорошо?

— Не волнуйся, — утешал я Гиту. — Ручаюсь, они не узнали. Если бы узнали, они бы не решились на такие штучки. А я обещаю: как только вернемся в город, пойду регистрироваться.

— Тебя могут арестовать, — сокрушалась Гита. — Узнают, что ты выехал без разрешения из Риги, и арестуют. Он такой подлый!

Воскресенье было испорчено. Небо было таким же ясным, как вчера, в его синем просторе купались солнце и редкие тучки, а нам казалось, что землю застит угрюмая тень. Мы поблагодарили хозяйку за ночлег, распростились с нею и молча направились к станции. Гита замкнулась в себе, и, как я ни старался развеселить ее, все было напрасно.

— Послушай, — сказал я ей наконец. — Перестань грустить и мучить себя. Они не узнали нас. Давай веселиться! Нам недолго осталось быть здесь. Там, за границей, у нас не будет ни друзей, ни знакомых.

— Здесь у нас тоже мало друзей и знакомых, — печально промолвила Гита.

— У тебя есть родители, у меня друг, — сказал я. — А там у нас не будет никого. Борис уедет в Испанию, мы останемся вдвоем.

— Тебя пугает одиночество? — спросила Гита, заглядывая мне в глаза. — Скажи мне правду, только правду. Быть со мной тебе мало? Скучно, да?

— Мне совсем не скучно, дорогая, — отвечал я. — Нам вдвоем хорошо.