Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Ты прав, давай веселиться! — воскликнула Гита. Зачем ломать голову и грустить? Жизнь прекрасна!

По узкой расщелине оврага юркая тропинка привела нас к высокой красной скале с черной пещерой. Мы залезли в нее. Там было сыро и прохладно, как в погребе.

Стены пещеры были покрыты именами, датами, разными надписями. И мы решили добавить к ним еще одну — в память о своем посещении. Уцепившись за корни деревьев, я взобрался почти под самый потолок. Достал из кармана нож.

— Так что мы напишем?

— Что-нибудь, Анатол.

— Ты говоришь — жизнь прекрасна?

— А ты в этом сомневаешься?

— Я так и напишу на стене.

— Идет!

Когда надпись была готова, я спустился вниз, и мы отправились обратно в долину Гауи. Близился вечер, время было думать о ночлеге. Мы торопились до захода солнца добраться до какого-нибудь хутора. Птицы постепенно умолкали, и только соловьиный хор раздольно разливался по долине. Солнце было уже низко, вот-вот скроется на том берегу. Туман, белый, прозрачный, словно шелк; поднимался над водой и стелился по долине. Из прибрежной ивы вспорхнула и скрылась голубая птица. Мы молча шли.

Где-то вдали за присмиревшими чащами лаяли собаки, мычали коровы, блеяли овцы. Там было жилье, и мы спешили прийти туда засветло. В чуткой тишине с того берега временами доносился смех таких же запоздалых гуляк, как мы, а из-за кустов у заводи жарко сверкал огромный костер, и вокруг него суетились молодые люди.

— Может, проведем эту ночь у костра? — предложила Гита. Но мне никого не хотелось видеть, и потому я только прибавил шагу.

Мы остановились у старого крестьянского дома. Он стоял на одном из рукавов Гауи. У самого протока цвел пышный куст черемухи, а под ним примостился небольшой сарай.

— Вот бы здесь заночевать! — воскликнула Гита.

— Если только есть сено. Надо узнать.

По узкой липовой аллее мы вошли во двор. На пороге дома сидел парень и мыл в ведре ноги. Рядом на земле валялись грязные кожанцы. Парень, наверное, только что вернулся с поля.

— Вы хозяин дома? — обратился я к нему.

— Разве я похож на хозяина? — весело отозвался парень. — Хозяина нет, в Ригу уехал. А сама дома, входите.

Я постучался. За дверью залаяла собака.

— Не кусается?

Парень успокоил меня:

— Не бойтесь, это наш косматый Карав, пастушок. Коли пес громко брешет, значит, не укусит. Так же, как и человек...

Последнее замечание меня заинтересовало. Мне захотелось поговорить с этим деревенским парнем, но тут дверь отворилась, на пороге показалась хозяйка. Косматый пес проскользнул у меня между ног и с лаем набросился на Гиту.

— Пшел прочь! — крикнула хозяйка. — Вот я тебе сейчас!

Пес затих и, виляя хвостом, стал обнюхивать нас. Тем временем я изложил свою просьбу.

— Можете спать на сеновале, — деловито сказала хозяйка, — там еще осталось немного сена. Только не курить.

Я побожился, что никогда в рот не брал сигареты.

— Тогда забирайтесь и спите себе на здоровье, — сказала она и, помолчав, спросила: — А вы семейные?

— Конечно, — спокойно ответил я.

— А то ходят тут всякие, — ворчала хозяйка. — Иной раз, как воришки, заберутся на сеновал, даже не спросят. Только утром их и видишь, слезут да пойдут себе. Куда ж это годится?

— Распустился народ, распустился, — вытирая ноги грубым льняным полотенцем, с ехидцей заметил парень.

— Разве в наше-то время так делали? — не унималась хозяйка, но тут же смягчилась и предложила нам парного молока. Я взял целый кувшин, заплатил вдвойне и попросил две кружки. Потом мы отправились на сеновал.

Гита сияла от счастья.

— Ты бесподобен, Анатол. Вот уж не думала, что ты сумеешь так отлично разыграть супруга. Мне кажется, на свете нет ничего прекраснее, чем этот коровник под цветущей черемухой! Слышишь, как заливаются ласточки?

— Заливаются соловьи. А ласточки щебечут, — сказал я и в ответ услышал звонкий смех Гиты.

— А лягушки — лягушки заливаются или щебечут?

— Лягушки квакают и голосят.

— Ох, какой ты у меня рассудительный муженек! — шутила Гита. — С этим кувшином в руке ты похож на того деревенского парня. Как он сказал про собаку?

— Коли пес громко брешет, значит, не укусит, — процитировал я. — Так же, как и человек...

— А я возьму и укушу тебя, — пригрозила Гита. — Вот увидишь...

В одном конце коровника стояла телега. Мы сложили в нее свои вещи и взобрались на сеновал. Там было еще довольно много сена, но оно пересохло и совсем не пахло, зато в раскрытую дверь сарая волнами катился горьковато-сладкий аромат черемухи.

— Какая прелесть! — восторгалась Гита. — Какие запахи!

— Ты посоветуй отцу выпустить новые духи «Черемуха Гауи».

Гита поморщилась.

— Милый, зачем ты все время дразнишь меня? Все равно он запретил бы мне употреблять эти духи.

В черемухе запел соловей. Мы лежали и слушали. Птица пела прямо над нами. Нас разделяла лишь тонкая дранка крыши.

— Ты когда-нибудь видел соловья? — прошептала мне на ухо Гита. — Какой он?

— Такой же прекрасный, как ты, — тоже шепотом отвечал я. — Такой же чудесный...

Соловей пропел свою песню и полетел к другому кусту. Мы спустились с сеновала и стали готовиться к ужину. Туман окропил траву густой росой, и мы умыли ею руки.

— В каком углу сеновала ты будешь спать? — спросила Гита.

— В том же, где и ты, — ответил я.

— А я в том, где ты, — весело отозвалась Гита, раскладывая наши припасы.

Мы ужинали на траве, под черемухой. Вечер был тихий, чуткий. Запад все еще купался в оранжевой заре, а долина погружалась в темноту. У реки, где полыхал костер, звучали песни, смех, а мы были счастливы побыть наедине друг с другом в этом тихом уголке. Речные заводи и рукава дымились, точно огромные котлы. Клубились прозрачные облака тумана, постепенно обволакивая и нас — двух счастливых и вместе с тем несчастных людей. Мы ни о чем не говорили, но