Выстрел - Фёдор Степанович Дудко

держать их поля солдатскими штыками при земле — совсем плохое дело. А у нас, к сожалению, как раз это и делается. Кто это делает — его светлость со своими премудрыми министрами или хитрые немцы, которые придумали эту ерунду, но не потрудились изучить наши украинские условия, — не знаю. Но те «карательные экспедиции», которые теперь отправляются в сёла, чтобы запугать мужика и снова согнуть его выпрямленную спину, — это такой абсурд и такое преступление как перед государством, так и перед народной свободой, которая нам всем дорога, что нам всем очень скоро придётся за это расплачиваться. Итак, переходя к делу, осмелюсь спросить вас, что вы такое со своим присланным сюда подразделением: «карательный отряд» или обычная себе воинская часть. Если «карательный отряд», то считаю, что вы здесь совершенно не нужны. Может, где-то там народ и грабил своих помещиков, и разгромил их хозяйства, и даже поджёг своих господ — может, это и имело место. Но здесь ничего подобного нет и не было — и любое «наведение порядка» станет лишь поводом для вызова беспорядков среди народа. Я с народом живу хорошо и мне, поймите меня, очень и очень нежелательно было бы, чтобы кто-то меня оберегал перед ним. Если же вы просто какая-то военная часть, то добро пожаловать. Итак, скажите мне откровенно — с кем я имею дело?

Граф замолчал и, закрыв глаза, выпрямился на оттоманке.

Я понял графа. Понял и успокоил его. Мы не являемся никаким «карательным отрядом», хотя бы потому, что вся моя часть — сугубо украинская, и я первый не стал бы во главе её, если бы она была предназначена для «наказания» людей. Я также не гетманский офицер, хотя и служу при гетмане. Служу я не ему, а государству, независимо от того, какую форму правления оно имеет.

Граф повеселел и с удовлетворением протянул мне руку.

— Хорошо. Очень хорошо. Таких гостей охотно и с радостью принимаю. Но об одном прошу вас понять: я совершенно не хочу, чтобы народу казалось, будто из страха перед ним я пригласил вас к себе. Итак, желая видеть вас лично постоянным гостем у себя в доме, прошу простить, если не смогу предложить вам жильё у себя. Ни вам, ни вашим казакам. Живите себе в деревне или где хотите, но у себя я вас не принимаю. Вы меня достаточно поняли?

Я заверил его, как мог, что понял, и на этом мы закончили наш деловой разговор.

Я попытался встать и попрощаться, но граф схватил меня за руку и с весёлым смехом усадил на место.

— О, нет! О, нет! Так скоро от меня не уйдёте.

Граф сказал мне, что хочет поближе познакомиться со мной, хочет видеть меня у себя, хочет, чтобы я в любую свободную от обязанностей минуту просто приходил к нему и проводил здесь время так, как у себя дома. Даю ли я слово, что так и будет?

Я дал слово.

Ну, вот. Ну, ладно. У него в доме есть небольшая компания молодых людей: две его дочери и сын управляющего, студент по имени Дмитрик. Скучать, думает он, я не буду. Теперь он не задерживает меня, потому что понимает, что у меня разные дела, но как только я улажу дела в своём отделе, сразу же приду к нему. Согласен?

С этим я и ушёл от графа.

* * *

«Но когда же ты, наконец, отдашь его нам, папа?» — врываясь в кабинет и привнося с собой столько жизни и движения, восклицает Наталка.

— Ну-ну-ну, бери уже, бери его!

И ласково глядя на меня:

— Они вас совсем замучают. Замучают, говорю я вам.

Наталка стремительно целует графа в лоб и, взмахнув в воздухе длинными косами, быстро подходит ко мне.

— Скорее, скорее! Нет времени на разговоры: лошади уже запряжены.

Быстро прощаюсь с графом и выхожу вслед за Наталкой.

— Но вы же быстрее — вот какой! — подгоняет она меня, схватив за руку.

Сбегаю по лестнице, едва успевая за Наталкой, и стараюсь выпросить у неё одну короткую минуту, чтобы уладить одно необходимое дело. Всего одну минуту.

— Дела? — отпуская мой рукав и удивлённо оглядывая меня с ног до головы, спрашивает Наталка. — Никаких дел!

Ольга и Дмитрик уже стоят на крыльце и ждут нас.

— Наталка! — заступается за меня Ольга. — А может, действительно что-то важное.

— Хорошо! — соглашается Наталка. — Одна минута на улаживание вашего важного, очень неотложного, беспрецедентного государственного значения гетманского дела. Где оно?

— Кто? — спрашиваю я, смеясь.

— Это ваше дело.

— Это моё дело? В волости, в деревне. Мне нужно заскочить туда на минутку и сказать одно слово старшине.

— Хорошо! — решает Наталка. — Я сейчас еду с вами туда и привезу обратно. Ольга с Дмитриком нас здесь ждут. Садитесь. Павел, в волость! — приказывает она кучеру.

Лошади тронулись с места, и фаэтон, мягко загремев колёсами по утрамбованному после ночного ливня песку садовой дорожки, отъехал.

— Сколько сейчас времени? — спрашивает она и, схватив меня за руку, смотрит на часы. — Ну, конечно, мы поздно выезжаем — и всё из-за кого? Скажите, все ли офицеры вашего светлости такие ловкие, как вы?

Мы переезжаем мостик через ручеек и видим, как две садовые девушки, наклонившись, что-то делают у воды.

Наталка вдруг наклоняется в их сторону и кричит:

— Параска, а что с Иваном? Взяли?

Одна из девушек выпрямляется и кивает нам вслед головой.

— Наших ребят забирают в сердюки, — объясняет Наталка, обращаясь ко мне.

Выезжаем из сада и, миновав сельскую улицу, останавливаемся на площади перед волостью.

Наталка остаётся сидеть в экипаже, а я быстро спрыгиваю и, мимо группы дядек, которые расступаются передо мной и нерешительно снимают шапки, вбегаю в хату.

Ещё из прихожей сквозь приоткрытую дверь я вижу портрет Скоропадского на стене с белым русским военным крестом на поле его кубанки.

Старшина и писарь быстро встают, когда я вхожу, и с готовностью, но настороженными лицами готовятся выслушать, чего я снова от них хочу.

Объясняю старшине причину своего визита и слышу сдержанный, но глубокий его вздох.

— Запишите! — говорит он писарю. — Два воза сена и тридцать корцев овса.

И, глядя на меня:

— Хорошо. Ордер есть ордер, конечно, а кто, позвольте спросить, будет нам платить по этим ордерам? Немцы — те хоть и