Жюль и Джим - Анри-Пьер Роше

– Джим приходить сегодня к чай?

– Джим приходить.

– Вы уступить мне и Джим сегодня ваша спальня, если нам надо?

– Я уступить.

– Чтобы мы использовать вовсю?

– Вовсю.

– Вы выйти, когда я подать знак?

– Я выйти.

– Вы совсем не сердитый?

– Совсем.

Они сели играть в домино. Пришел Джим. Они стали пить чай. Одиль паясничала, разыгрывая сцену обольщения, она играла для Жюля и для себя. Джим включился в игру, не догадываясь, что происходит. Одиль понравилась ему с первого взгляда. Жюль выступал в роли шпрехшталмейстера. Одиль задавала ему вопросы как наперснику.

Вскоре она рассмешила его до колик. Он хватался за бока и просил: «Довольно! довольно!» – Джим подавал реплики, тоже на ломаном языке, на самом деле – всерьез. На этой-то тайной серьезности Одиль и строила свой номер, скрывая собственную серьезность. Она называла Джима «новым человеком», считая, будто это означает «дурак», потому что во время прошлого урока с Жюлем – он один понимал, в чем дело, – прочитала эти слова стоящими рядом в начале «Золотой головы» Клоделя. Однако когда вздор, который она несла, и нескромный допрос, который она учинила Джиму, дошли до предела, она повелительно сдвинула брови и указала Жюлю пальцем на дверь. Он вышел, внезапно слегка опечалившись.

– Мы спрятаться под одеяло, – сказала Одиль.

И по-настоящему бросилась в объятия Джима.

Вернувшись около полуночи домой, Жюль застал на столе аккуратно прибранные остатки легкого ужина, а в своей постели, будто стрелу, свежий аромат Одили и модного английского мыла, которое она всегда носила с собой в сумке.

На следующий день Жюль и Джим, работавшие вместе у Жюля, услышали через открытое окно веселое «Гоп! Гоп!». Это была Одиль, она шла мимо с высоким соотечественником. В монашеских сандалиях на босу ногу, длинной черной испанской накидке и скромной темно-синей соломенной шляпке. Она подняла к ним ясное лицо в обрамлении светлых волос и так залилась смехом, что им стали видны ее чистое горло и связки на белой шее. «До скорего!» – крикнула им она.

Она приходила часто – когда хотела – и всегда была желанной гостьей. Джим не понимал, почему она выбрала его, а не одного из окружавших ее красавцев-земляков.

– Она же сама сказала, – объяснил Жюль. – С вами она приобщается к латинской культуре: к свободе нравов без грубости и без ложного стыда. У нее верный инстинкт, и она знает, что ей требуется. Женщины из ее краев живут в Париже в лучших отелях вместе со своими мужчинами и ценят здесь лишь рамку.

– Неужели я такой уж латинянин? – спросил Джим. – Один из моих прадедов был скандинавом, я похож на его портрет, а ростом я еще выше, чем друзья Одили.

– Эта восьмушка крови ее народа и делает вас возможным для нее, вместе с тем обстоятельством, что вы достаточно долго прожили в ее стране для того, чтобы внешне походить на скандинава.

– Как у нее все перемешано, у этой Одили!

– У меня было больше времени, чем у вас, чтобы с ней разговаривать. По отцу у нее происхождение аристократическое, по матери – простонародное. Благодаря этому она не знает середины и преподает тем, кто на нее смотрит…

– Что же она преподает?

– Шекспира, – сказал Жюль.

Как-то раз Одиль привела Джима к себе домой. Он и не знал, что у нее есть жилье. Это была трехкомнатная квартира с окнами, смотревшими в тупик, в старом доме, в скромном квартале. Первые две комнаты были пустыми, деревянный пол – очень чисто вымытым. Стены были оклеены старыми обоями с цветочным узором.

В третьей, с белыми стенами, покрашенными клеевой краской, был лишь большой матрас прямо на полу, застеленный вышитыми простынями: удобное двуспальное ложе. Подушки лежали не рядом, а одна на другой.

На черном мраморном камине рядком сидели куклы. На полу, рядом с матрасом, так, чтобы можно было дотянуться, всевозможные звери и птицы, по большей части белые, некоторые потрепанные, другие совсем новенькие, лучшее из всего, что могли предложить в этом роде Лондон и Париж.

Одиль уселась на свою постель и стала их осматривать. Она всегда вела себя так, будто была одна, и неизменно делала только то, что ей хотелось. Это и вызывало уважение к ней у Жюля и Джима, Одиль его чувствовала и потому их не стеснялась.

Она поочередно брала в руки своих зверюшек и разговаривала с ними, будто несколько дней с ними не виделась. Джиму, сидящему на полу у стены, казалось, что он в детской с маленькой девочкой. Одиль заметила пятно на своем белом блеющем барашке, полила его бензином и стала оттирать рукавом белой шелковой пижамы. Потом она сожгла письмо, и барашек загорелся. Она завернула его в покрывало. Джим думал, что будет пожар, но все обошлось.

Джим по крупицам понял, что уборку делала старуха-соседка, что Одиль прожила там несколько месяцев, возможно, с мужем, что она продала соседям и старьевщикам всю свою мебель, оставила только постель, кукол и зверюшек, что так намного лучше, что она распродаст остальное, с собой заберет только чемоданы.

Джим искал для них другое пристанище вместо гостиничного номера. Он охотно купил бы все, а потом снял бы эту квартиру. Ничто не могло больше подходить Одили, чем это пустое жилище. Но для нее оно было населено призраками, с которыми она только что простилась. И речи не могло быть о том, чтобы Джим улегся на эту постель рядом с Одилью и ее зверюшками.

Одиль шарила в стенных шкафах и в кухне, Джим ей помогал. Она протянула ему полную бутылку:

– Я забрать это!

– Что это такое? – спросил Джим.

Она сделала серьезное лицо.

– Это серна кислота. Это быть для глаза лживый человек. Он когда-нибудь вернуться. Я приберечь это для него. Мне рассказать в кафе. Натурщицы говорить, судьи всегда добрые, сильно не наказывать.

Джим сказал ей, что бутылка разобьется, если засунуть ее среди вещей, что Одиль обожжет себе ноги и что серную кислоту можно купить где угодно. Одиль ответила:

– Да, но не та бутылка, которая я обещать бросить.

В конце концов она дала себя уговорить и нехотя вылила все в раковину, где жидкость вспенилась.

Джим присутствовал, не вмешиваясь и сожалея об отсутствии Жюля, при том, как Одиль, оказавшаяся одновременно искушенной и сговорчивой деловой женщиной, продавала соседям постельное белье и матрас.

Молодой красавец из компании Одили пригласил Джима поужинать с ними. Джим немного знал его, тот был ему симпатичен, он хотел принять приглашение.

– Нет, – сказала Одиль. – Я не хотеть смешивать.

Она пошла на ужин одна.

Одиль объяснила