Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Тот выразился верно, кто сказал, что «дым отечества нам сладок и приятен!». Я сам ощущал в этом дыме величайшую сладость и аромат и почти в то же время прятал голову, чтобы не задохнуться в сакле от дыма чеченского, когда порывы ветра не давали ему исхода в трубу.
В начале 1849 года распространилась весть о прибытии в Грозную двух чеченцев и через короткое время еще одного из числа назначенных в обмен за меня. В ауле радость была общая: родственники пленных угощались каким-нибудь лакомым кушаньем, дети плясали под удары в медный таз, женщины занялись приготовлением одежды для будущих пришлецов.
Вскоре потом мне мальчики сказали, что жители очень сожалели о каком-то в России умершем из нашего аула чеченце, которого ожидали в Грозную вдобавок к трем, уже прибывшим; что женщины ходили в дом оплакивать его смерть, а мужчины были очень грустны; что родственники пленных и народ учащают к Тараму просьбы о скорейшем обмене и уговорились скрывать от меня смерть чеченца, чтобы не лишить меня надежды на освобождение и не расстроить меня, тем более что я был тогда сильно нездоров и очень слаб.
В это время (в марте или апреле 1849 года) меня, во-первых, томила страшная лихорадка (чеченцы от лихорадки принимают горсть мелкой соли, распущенной в воде, потом ходят до изнурения), в жару которой я пил постоянно воду (до рвоты) и вылечился; во-вторых, неимоверная боль под ложечкой и чрезвычайное стеснение в груди — едва мог дышать. Опасались за мою жизнь.
Но главная периодическая болезнь моя в Чечне обыкновенно начиналась с половины осени и продолжалась до половины весны с 1847-го на 1848-й и с 1848-го на 1849 год, обнаруживаясь тем, что кровь, выступая на теле от поясницы до пят, образовала в ладонь иные струпья. Они не были зловонны, не производили боли, но при малейшем движении тела отдирались от грязного белья моего, к которому присыхали, и тогда были крайне неприятны. Цвет их — медно-красный, и с весны до новой осени почти не сходил, или очень мало. В период с 1848-го на 1849 год я совершенно лишился всякой способности двигать ногами; они были безжизненны до того, что если мне предстояла необходимость сделать шага три в сакле, то я обыкновенно полз на руках, волоча брюхо и ноги по земле. Укрепляясь к весне постепенно в силах, я должен был сначала устаиваться на ногах, придерживаясь за что-нибудь, потом в сакле делал по нескольку шагов с помощью палки или костылей. На это время снимали с меня только одни кандалы; другие оставались на мне.
Одно обстоятельство странно: эти раны не открывались с осени 1849-го на 1850 год, то есть в последнее полугодие моего пребывания.
Вообще в два периода: с осени до весны — кровь моя принимала неприятный бурый цвет и была водяниста. Тогда мне было тяжело: в груди я чувствовал стеснение, дыхание частое и неровное; а между тем миллионы насекомых беспокоили неимоверно.
Это были периоды замирающего состояния тела, и нет сомнения, что тому способствовали полновесные кандалы и цепь, препятствовавшие циркуляции крови, время года, пища, нечистота и тоска.
К весне же я постепенно оживал: с высыхающих струпьев сама собою отделялась их поверхность, оставляя знаки; кровь постепенно принимала розовый цвет; стеснение в груди проходило; дыхание становилось свободным и ровным. Словом, я возрождался к жизни вместе с оживающей весенней природой.
В мае 1849 года пронеслась молва, что из числа чеченцев, назначенных в обмен за меня, еще прибыл в Грозную один и еще один умер, и что неприятель стал сомневаться в справедливости известий о смерти их.
Тарам, кажется, пользовался этими случаями, смущая умы для корыстных видов своих внушением недоверия к русским, будто ложно распускающим слухи о смерти, тогда как, по его убеждению, умершие живы, сосланы в Сибирь, и их просто не хотят возвратить.
Чеченцы зашевелились. Они не трогали меня, не верили вполне Тараму и русским, стали наблюдать за первым, проверять слова вторых, боялись и за меня, потому что со смертью моей теряли надежду на возвращение своих соотечественников. И в уме Тарама опять зашевелилась мысль сгрести побольше денег, всё равно, от русских или от своих.
Внушения его могли продлить обмен на неопределенное время, и чем упорство его было сильнее, тем просьбы чеченцев усиливались более: они набавляли ему плату за свободу своих, Тарам думал получить деньги и от русских, а чем более денег, тем для него лучше.
— Не отдам Ивана, — говорил он, — русские лгут! Наши живы, они в Сибири! Чем можно доказать, что чеченцы пленные действительно умерли?
А месяц спустя рассказывалось, что Ивановы вот-вот на днях будут освобождены.
С год пробыл я до прибытия этих мальчиков; год еще просидел с ними. В течение двух лет пленные прибывали и убывали, а я всё оставался. Предстоит ли мне возвращение когда-либо?!! Я задумался.
С неприятелем я всегда избегал лишних разговоров; остававшийся до сих пор первый мальчик был глуп и не заслуживал доверия. Какая же смертная тоска с уходом Ивановых предстояла мне одному? Справедлив ли предполагаемый обмен? Не может ли встретиться случаев, тому препятствующих? Не думают ли меня далее передать куда-либо в горы?
Выйду ли я, если пленные будут умирать? Следует ли уходить и как или оставаться и ждать конца? А если чеченцы придут со мной разговаривать или требовать чего бы то ни было, что делать и как себя вести во всех случаях?…
Глубокое раздумье владело мной. Я не чувствовал потребности жажды, пищи, отдыха или сна. Во мне будто не было тела; я жил духом; мыслью пробегал прошедшее от начала до этого момента своего существования и, стараясь разрешать вопросы, в забытьи улетал в пространства надземные, туда, где нет ни печалей, ни болезней, ни воздыханий, но жизнь бесконечная! Душа облегчалась…
Я просиживал целые дни с утра до вечера почти неподвижно, проводил иногда ночи напролет без сна