Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
По слухам, пленных останавливали на некоторое время, в выжидании просьб неприятеля, в Червленной, Моздоке, Екатеринограде и Ставрополе.
Чеченцы узнали, поняли смысл этого распоряжения и не думали просить, объясняя, напротив, между собой, что Иван, стало быть, нужный человек, когда так осторожно и медленно ссылают наших в Сибирь (а на этих пересылках прошло более полугода).
Но неприятель ошибался, если думал, что с ним шутят; ибо из Ставрополя пленных отправили далее в Россию и в Сибирь, как говорили.
Едва эта весть достигла Чечни, как вдруг исчезла гордость, разрушились расчеты, потеряно терпение. Родные пленных неотступно приставали к Тараму спасти единоверцев; старики и другие укоряли иногда Тарама за равнодушие к брату и прочим; а слово Сибирь пуще всего возмущало их воображение, которое представляло ее где-то на конце мира и каким-то чудовищным местом, где только плач, вечная скорбь и вечно тяжкие работы (середина 1848 года).
По-видимому, не слишком трогался этим Тарам; впрочем, он был постоянно суров и холоден; но делать оставалось нечего: уговорились, выбрали почетных стариков и отправили депутацию к главнокомандующему князю Воронцову в крепость Воздвиженская с просьбой возвратить семь пленных за мою свободу.
Тарам, однако же, не пропустил объявить мне, что он не мог не согласиться на отправление депутации, ибо против народа идти не хотел; но если ему денег не дадут, то обмену не состояться:
— Мне подай денег, а без них пропадай брат и прочие!
Надо полагать, что депутация возвратилась с удовлетворительным сведеньем, потому что меня уже более не трогали, под войлок подостлали солому, улучшили пищу, дали одеяло.
Но не облегчалось положение Ильяса и Ткачева, которые, как я уже сказал, изыскивали средства к побегу.
Однажды Ткачев, будучи в поле на работе и желая бежать, спрятался тут же в кукурузу; его нашли, но бить не били.
Другой раз он выкинул такую же штуку посмелее, отойдя и спрятавшись в кукурузе за полверсты от места работы. Его нашли, немного побили, но Ткачев с бранью кричал им:
— Разумеется, я хотел бежать, но не к русским, а с жалобой к Шамилю на вас, подлецов, которые мучат работой и не кормят, и амуниции не дают! Бей, а я в другой раз пойду с жалобой к Шамилю!
Ильяс и я невольно смеялись от этой выходки, и она была небесполезна. Народ стал стыдить Тарама за дурное содержание Ткачева, и к утру другого дня ему дали папаху, новые холщовые штаны и рубашку, и поршни (мачишь) из сыромятной кожи. Он был очень доволен своей выдумкой и часто ворчал про себя:
— Надул подлецов!
Ильяс не отставал от Ткачева: принеся с собой с вечера топор со двора, он ночью, когда, кроме меня, все спали, стал ковырять глину около дверей, которые думал вынуть и бежать. Но неудачно. К утру же заснул, оставив топор в углу за дверями, у которых спал часовой. На рассвете я припрятал топор и, когда отворили дверь, выбросил его потихоньку. При осмотре было замечено, что глину ковыряли; но особенного внимания на это не обратили, потому что там ставились рубленые дрова стоймя и могли концами попортить сырую несколько глину и землю около порога. Однако после этого случая цепь с моей шеи на ночь продевалась между ногами Ильяса и Ткачева, и потом уже конец ее посылали в хозяйскую половину для увязки за кол.
Они призадумались, потому что к побегу прибавилось одним затруднением более.
Обстоятельство это заняло и меня. Я бы мог в случае нужды пролезть между ногами Ильяса и Ткачева, но можно ли ручаться, что при случае они меня не обнаружат?
Я спросил себя: «Каким образом, не проходя между ногами, например, Ильяса, можно освободить его от цепи? Нужно продернуть цепь между наножником железным и ногой спереди, обнести цепью ступню так, чтобы обе стороны цепи обошли ногу, и вынуть цепь сзади; человек от нее освобождается». Но я об этом открытии молчал.
На другую ночь Ильяс мне сказал:
— Иван, сил нет оставаться, хочу уйти. Можно ли выйти в трубу и как избавиться от твоей цепи?
— Иди, я тебе мешать не буду, — отвечал я. — Чтобы уйти в трубу, полезь днем за чем-нибудь на крышу и измерь трубу накрест от одного угла до другого. Если по плечам придется — выйдешь; нет — так оставайся. А о цепи подумай; я знаю наверное, что ее можешь снять сам, если бы даже я не трогался с места. Подумай!
Сметливый Ильяс отыскал этот способ и три ночи кряду делал репетиции.
Случилось, что Тарам с вечера куда-то уехал. Нас давно уже заперли. Слышу: Ткачев храпит, а Ильяс поднимается, освобождается от цепи и, подставив полено в печь, лезет в нее. Но каково его положение: провозившись без успеха целый час в печи, вымазавшись в саже самым чернейшим образом, он должен был спуститься обратно на свое место. Красив он был на рассвете; нельзя было не пожалеть, но и трудно не засмеяться.
Ильяс, однако, не сконфузился. Едва утром вошел сын Тарама (лет 14), Ильяс объявил ему, что его во сне одолел нечистый; что ему необходимо выкупаться, иначе и Богу молиться нельзя. Мальчик передал матери, и Ильяса отпустили на канаву проточной воды.
Он обмылся, несколько успокоился за случай и, кажется, отчаявшись в изобретении новых средств, стал покойнее проводить ночи. Казалось, Ткачев также ничего не придумал; он постоянно храпел богатырским сном после усталости дневной.
А между тем, к величайшему удивлению моему, спустя недели две после путешествия в трубу Ильяса слышу ночью: Ильяс спит крепко, а Ткачев — осиплый, глухой — творит довольно громко усердную молитву, призывая на помощь к себе всех святых, потом он же с неимоверным шумом роет землю под стенку к улице.
Я молчал и за него молился. Менее нежели через час обдало меня сырым холодом — подкоп был готов. Слышу: Ткачев будит Ильяса и предлагает ему лезть прежде и убедиться: достаточно ли просторно? Ошеломленный со сна и никогда ничего подобного не ожидавший от Ткачева, широкоплечий Ильяс вмиг освободился от цепи, полез, вернулся назад и, проговорив:
— Мало, мало, работай, — подобрал войлок и подушку, освободил от цепи Ткачева, и один за другим исчезли (август 1848 года).
Сон бежал от меня; я думал о спасении бежавших и призывал сон, как дар неба и непременно к