Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Ill
Вторая беда. — История Нейфтали. — Месть горца.
…Но в ту минуту ствол винтовки уперся в грудь мою… Пораженный, я с силой ударил по стволу и метнулся в сторону.
— Не с места! — закричал кто-то дурным русским языком. В ту же минуту кинжал был у моего горла.
— Русский, ты мой пленник, — продолжал неизвестный голос. — Я мог бы убить тебя, но я поклялся щадить русских!
«Хорош гусь! — подумал я. — Держит клятву, а ночи проводит в лесу!»
Повинуясь в молчании своему року, измученный до последней крайности, я опустился в изнеможении на землю… Рана моя открылась, и кровь с силой обильно просачивалась через нижнее платье; при помощи моего нового владельца я перебинтовал раненую ногу, уняв течение крови.
Опершись на винтовку, горец стоял передо мной в каком-то раздумье. Это был человек среднего роста, лет тридцати пяти; широкие плечи его прикрывал поношенный кафтан, на котором только местами уцелели галуны, украшавшие его в старину; вообще наряд моего нового господина представлял довольно странную смесь лезгинского с абазинским. Но не успел я закончить мои наблюдения, как задумчивый горец обратился ко мне с вопросом:
— Ты пленник князя Аслан-Садека? — спросил он. — И, кажется, сейчас бежал от него?…
Я утвердительно кивнул головой.
— О князь! — продолжал горец вполголоса, обернувшись к ручью и устремив проницательный взор в темную даль. — Пришла пора поплатиться за кровную обиду… Стой, князь!.. Руками твоего же пленника я передушу твоих нукеров, а с тобой посчитаюсь сам… Вот твой гостинец! — Горец со злобной усмешкой потрепал рукоять дагестанского кинжала. — До рассвета еще неблизко, — продолжал он, — а раньше утренней зари не взойти и моей заре, которую жду я так долго… Я знаю, князь прежде рассвета не решится переправиться.
Горец замолчал. Через минуту он сел подле меня и заговорил так, обращаясь ко мне:
— Русский! Окажи мне одну услугу — и ты свободен; я укажу тебе дорогу к друзьям твоим… Даже сам пойду к ним с тобой.
«Что за странность? — думал я. — Какую могу я оказать ему услугу?»
Он продолжал:
— До рассвета еще далеко… Слушай, я расскажу тебе начало моей истории, конец ты, может быть, сам увидишь… — И новый повелитель мой начал свою повесть. Я передаю ее, разумеется, с некоторыми изменениями, потому что ни память моя, ни дурной выговор горца не позволяют сообщить ее слово в слово. — Я родился здесь, в горах Абазии. Отец мой был лихой наездник, его слава гремела из конца в конец Черноморского берега. Первый в схватке, первый за родину, он постоянно был в наездах. Более сорока нукеров служили ему, считая за честь и счастье быть слугой и товарищем в битве храброго Меджи-Али; целые сотни баранов паслись на лугах его. Дом его был как полная чаша — всего вдоволь. Каждый странник переступал через порог его с лицом веселым и довольным, благословляя имя Меджи-Али. Я был любимый и единственный сын его. Природа будто нарочно олицетворила во мне все черты, весь характер отца. Удалее, ловчее, красивее и счастливее Нейфтали (так зовусь я) не было, кажется, в Южной Абазии… О юность!.. Счастливая, блаженная юность! Где ты?… Князь Аслан-Садек перерезал золотую нить моего счастья…
Рыдание слышалось в голосе горца, который, видимо, расчувствовался. Он склонил голову, и черные волосы, выбившись из-под бараньей шапки, закрыли его лицо. Понятно, что я слушал моего повелителя с глубочайшим вниманием.
После минутного молчания он продолжал:
— Бывало, как горели завистью глаза молодых горцев, когда я, молод, удал и красив, мчался на лихом скакуне, среди наездников и джигитов. Казалось, тогда сердца наших красавиц бились только для меня под чадрой. Отец мой умер. Я наследовал его славное имя и его богатство. Нас осталось двое: сестра и я. Зюльма слыла красавицей. Славные наездники Абазии искали сердца сестры моей… В числе их был и… будь он проклят, князь Аслан-Садек. Князь очень любил Зюльму, но она его ненавидела.
Раз ночью я слышу ужасный шум в моем доме, меня будят…
— Что за тревога? — спросил я.
— Князь Аслан-Садек похитил твою Зюльму! — сказал мне любимый мой слуга.
Как безумный, бросился я к окну. Точно: пыль вилась из-под копыт княжеского скакуна; бесчувственную сестру, перекинутую через седло, поддерживала рука вора.
— Коня! Винтовку! — крикнул я и кинулся в погоню за князем.
Лихой конь мой, казалось, на этот раз получил крылья. Князь был от меня на выстрел! Я обнажил кинжал. Злодей оглянулся.
— Если не мне, так никому! — крикнул он и швырнул с седла обезглавленный труп Зюльмы…
Долго рыдал я над прахом любимой сестры и тут же поклялся: не знать покоя и счастья, не вкушать радостей жизни, пока не источу кровь по капле из сердца убийцы, пока не смою позора и тоски моей его кровью. Князь пропал без вести. Потеряв надежду утолить месть мою, я стал не похож на прежнего Нейфтали, которым гордился аул наш… Я исхудал, нрав мой сделался уныл и суров. Я возненавидел долины и горы моей родины, видевшие славу отца моего и мой позор… Так прошел год.
Наконец наскучила мне бесславная, праздная жизнь и я, созвав молодцов-джигитов, обещал им богатую добычу, пленников, разгул, свободу — и ринулся с ними в наезды на русских. В схватке под укреплением С. К., где я свирепо резался, окруженный телами погибших товарищей, русский казак полоснул меня шашкой и сбил с коня. Раненый, я взят был в плен и жил между русскими семь лет, присягнув на русское подданство. Видит Бог! Я верно исполнял мою присягу… Я не хотел изменять ей! Недавно случай привел меня в крепость А. Я взглянул на мои родные горы, вспомнил мою молодость, мой неотомщенный позор, и кровь заговорила во мне. Под рукой (то есть при случае. — Изд.) разведав о князе Аслан-Садеке, я узнал от мирных абазин, что враг мой уже более шести лет как опять явился в