Мастер - Лора Котовская
— Что ты ищешь? — спросила Карина, подходя ближе. Её голос прозвучал мягко, но в нём уже слышалась привычная настороженность — она знала, что если я начинаю рыться в карманах с таким сосредоточенным видом, значит, дело пахнет магией, а магия в нашей академии редко бывает безобидной.
— Да, ничего такого. Один странный преподаватель дал мне бумажку, хотел показать тебе… Забыл его имя, вылетело из головы. Не подскажешь? — И тут я описал достаточно подробно того мужчину, с которым разговаривал в столовой: высокий, сутулый, в длинном плаще, который будто тянулся за ним, как шлейф из теней; глаза светлые, почти прозрачные, будто в них не было зрачков; говорил он негромко, но каждое слово звучало так, будто оно весит больше, чем всё остальное в комнате. Я старался вспомнить каждую деталь, даже то, как он держал чашку — двумя пальцами, будто боялся обжечься, хотя чай давно остыл. Ещё я вспомнил, что на рукаве его плаща была маленькая, почти незаметная прорезь, будто ткань зацепилась за гвоздь и так и осталась с этой тонкой линией, похожей на шрам.
— Не припомню такого… — Карина нахмурилась, её брови сошлись на переносице, и я понял, что она действительно пытается вспомнить, перебирает в памяти всех преподавателей, всех гостей, всех случайных людей, которые мелькали в коридорах. — Ты описываешь человека, которого никогда не было в академии!
— Может, я не так описал или всё запутал? Вспомнил! Его зовут Фёдор Николаевич, — в голосе невольно проскользнула надежда на простое объяснение: может, я перепутал лицо, может, это был кто-то знакомый, просто в непривычном ракурсе, может, свет в столовой так странно падал, что исказил черты.
— Нет, точно могу тебе сказать, что человека с таким именем и с такой внешностью в академии нет. И бумажку ты не нашёл! Возможно, это был не совсем человек… — Она не закончила фразу, но в воздухе повисло слово, которое мы оба не очень хотели произносить: «призрак» или, скорее, «фантом», «гость из щели между измерениями».
— Призрак? Фантом? Субъект из щели между измерениями? — Я попытался пошутить, чтобы сбросить напряжение, но шутка прозвучала плоско и неубедительно, как будто поистрепалась от частого употребления.
Глава 16
— Ты слишком многое пережил и взвалил на себя. Тебе нужно больше отдыхать. Вообще, ты немного не такой в последнее время… Что-то изменилось, не пойму что…
Мне не хотелось посвящать Карину в подробности того, что именно изменилось, поскольку я не был уверен в её реакции. Если уж быть совсем честным, я не хотел её потерять. Поэтому в ответ на её слова я просто пожал плечами.
Карина с сочувствием посмотрела на меня и развела руками, но в этом жесте не было безразличия. Она просто не знала, что ещё сказать по этому поводу. Но её взгляд стал таким нежным, что на несколько мгновений я вообще забыл обо всём: о пропавшем листке, о странном мужчине, о том, что мир вокруг вдруг стал слишком зыбким. В выражении её глаз было то, что всегда возвращало меня на землю, — спокойная уверенность, которая говорила: «Даже если всё вокруг рушится, ты не один».
Но Карине уже надо было срочно уходить — у неё была консультация с младшими курсами, и опаздывать она не любила. Её пунктуальность была почти магической: она всегда появлялась ровно в срок, будто само время подстраивалось под неё. Вообще работала чётко, с полным пониманием того, что надо делать в первую очередь. Она быстро чмокнула меня в щёку — лёгкий, почти невесомый жест, который, тем не менее, оставлял после себя ощущение тепла, — и ушла, оставив после себя лёгкий шлейф запаха лаванды и чернил.
Дальше мне предстояло идти одному. Я решил прогуляться и привести мысли в порядок. Ноги сами понесли меня по знакомым коридорам, мимо витражей, которые в зависимости от освещения меняли цвета, будто показывали разные истории в разное время суток. Мимо дверей с табличками, покрытыми слоем пыли и магии: на некоторых табличках буквы едва угадывались, потому что их размывали тонкие линии чар, наложенных так давно, что даже архивариусы не знали, кто и зачем их ставил. Академия жила своей жизнью: старые камни помнили шаги тех, кто ходил здесь столетиями назад, и иногда казалось, что эти шаги накладываются на твои собственные, создавая странный, многослойный ритм.
Если этого мужчины нет в академии, но я с ним разговаривал, то что из этого следует? Либо Карина ошиблась (вряд ли, потому что если она так говорит, то точно уверена в своих словах), либо я всё-таки беседовал не с человеком, причём бумажку, которую он мне дал, я ощущал ещё некоторое время, но потом она всё равно исчезла. Я помнил не только рисунок, но и то, как бумага хрустела в пальцах, как на ней оставались крошечные ворсинки от одежды, как она пахла — не чернилами и не типографской краской, а чем-то древним, пыльным, будто её хранили в сундуке, запертом на три замка. И ещё я знал его имя. Точно был уверен, что его зовут Фёдор Николаевич. Почему-то я также знал, что он был учителем и когда ученики выводили его из себя, он резко снимал очки, кидал их на стол и кричал: «В конце концов!» Это было, скорее всего, его персональное заклинание, после которого в классе сразу устанавливалась тишина и царил порядок. Но откуда я это знал? Я не мог вспомнить ни одного занятия с ним, ни одной лекции, ни даже случайного разговора. Это знание сидело во мне, как старая привычка, которую не замечаешь, пока она не даёт о себе знать.
Прогуливаясь и размышляя над этим, я пришёл к выводу, что мне определённо надо очистить свою голову от нежелательных влияний. Либо кто-то играет со мной, либо мой воспалённый ритуалом разум стал моим врагом. Собственный разум бывает весьма коварным противником, особенно когда в него пробираются чужие образы и