Мастер - Лора Котовская

Внизу, за разбитым стеклом, чернели заросли — не лес, а чудовищная поросль, будто природа решила захватить заброшенное здание обратно, вернуть себе то, что люди у неё отобрали. Кусты скрипели, шелестели, иногда что-то шевелилось в их тени — не просто ветка, а живое, осторожное движение, замиравшее, едва я поворачивал голову. Над зарослями висел лёгкий туман, и в нём мерцали редкие холодные огоньки — то ли светлячки, то ли что-то иное, не из привычного мира. Но я не останавливался. Мне нужна была свобода — не как слово из книги, а как воздух, без которого невозможно дышать.

Я коснулся головы — пальцы были липкими, но кровь уже не сочилась так обильно. Хороший знак? Или просто тело пыталось защититься, стягивая кожу, чтобы удержать меня в этом мире? Вдохнув ночной воздух, я почувствовал, как туман в голове рассеивается, будто кто-то выключил проектор и на стене вместо расплывчатых пятен проступил чёткий контур. Мысли стали острее, чётче, и впервые за долгое время я ощутил их своими — не чужими, не навязанными, не осколками чужой памяти.

Я посмотрел на парящие вокруг предметы: книгу, обложка которой почернела от сажи, но не рассыпалась, будто сама тьма стала ей защитой; горящие свечи, чьи огоньки пульсировали, будто дышали; и кровь — кляксу, застывшую в воздухе, как каплю времени, вынутую из потока.

Зря трачу силы, — подумал я.

Огонь свечей пульсировал, будто дышал, и в этом ритме слышался чужой шёпот — едва уловимый, но настойчивый. Я сдул их одним движением пальцев, и пламя погасло так резко, будто кто-то вырвал его из мира, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма, которая зависла на секунду и растаяла. Свечи были свидетелями чего-то особенного, необычного и тревожного — немыми стражами ритуала, который я не помнил, но который изменил меня. Их колеблющийся свет хранил множество тайн и давал ответы на правильно поставленные вопросы.

Потом я залез на подоконник, посмотрел вниз: два метра до земли, мягкий куст, похожий на подушку из спутанных ветвей и сухих листьев. Прыжок вышел неуклюжим — тело плохо слушалось, но я приземлился на ноги, слегка пружиня, чтобы погасить удар. Ощущение было странным — будто я сорвал последние оковы, и тело, только что казавшееся чужим, вдруг стало моим: послушным, живым, чувствующим каждый камешек под подошвой. Я потрогал запястье — пульс бился ровно, но сильнее, чем обычно, отдаваясь в пальцах. Значит, я жив. И теперь мне нужно было скрыться — раствориться в темноте, стать её частью, чтобы никто не нашёл.

От кого же я прячусь? Правильный вопрос, но ответа пока нет. Со временем разберусь. «Со временем я разберусь и со своим временем», — невольно улыбнулся я каламбуру.

И тут словно проявились моя истинная личность и память. Тело подчинилось властным приказам. Я сделал несколько глубоких судорожных вдохов и медленных выдохов. На счёт «четыре» задержал дыхание, позволяя холоду заполнить лёгкие до самого дна диафрагмы. Затем последовала серия резких, почти механических движений: я встряхнул кистями, сбрасывая невидимое оцепенение, покрутил головой так, что в шейных позвонках сухо хрустнуло, и прошёлся на пятках, поднимаясь на носки — будто боксёр перед выходом на ринг, разминающий затёкшие мышцы. Каждое движение сопровождалось автоматическим шёпотом. Губы сами произносили нужные слова:

— Сгори, чужая тоска.

Пальцы правой руки сложились в щепоть, отсекая липкие нити ментального истощения.

— Ступай прочь, морок.

Ладонь левой руки рубанула воздух горизонтально, разрывая остатки астральных пут, которые могли оставить после себя взломщики сознания.

— Стань стеклом, чужой взгляд.

Простые формулы очищения звучали непривычно властно. Они больше не были студенческими шпаргалками, зазубренными для зачёта по базовой защите. Теперь это была хирургия собственного разума. Минимальное воздействие помогающее собраться. Пространство завибрировало от силы моих заклинаний — как поверхность воды, в которую бросили небольшой камешек. В воздухе на миг проступили тонкие светящиеся линии — следы магии.

Грудная клетка расширилась легко, без привычного сопротивления — будто кто-то наконец снял с рёбер тяжёлые железные обручи, которые сжимали грудь неделями. Тиски чужого влияния, внушения или собственные вредные установки, что мешали мне после пробуждения, окончательно лопнули, рассыпавшись стеклянной крошкой. Осколки эти не ранили — они просто осыпались вниз, в сырую землю, и тут же растворялись в ней, как соль в воде. Горло перестало першить от фантомного запаха миндаля и гари — этот запах был не просто воспоминанием, он будто въелся в слизистую, оставляя горький привкус, от которого хотелось кашлять. Теперь же он ушёл, оставив после себя лишь лёгкую сухость, которую смыл первый по-настоящему чистый вдох.

Мне стало легче дышать, словно кто-то убрал невидимый пресс с моих рёбер, позволив лёгким наконец расправиться. Я чувствовал себя всё лучше и лучше с каждой секундой: пульсация книги под курткой синхронизировалась с моим сердцебиением, превратившись из тревожного набата в ровный, успокаивающий ритм. Этот ритм был похож на мерный стук маятника в старых напольных часах — он задавал темп, не давал мыслям разлететься. Зуд жидкого пламени в венах сменился приятным, согревающим гулом, а зрение прояснилось — маслянистый туман перестал цепляться за ресницы, и мир обрёл резкость: я теперь различал не просто силуэты, а каждую прожилку на сухих листьях, каждый изгиб паутины между ветками.

Я обживался в новом теле. Оно ощущалось как идеально скроенный костюм из тяжёлой брони, который поначалу жал под мышками и давил на плечи, но к которому уже начали привыкать мышцы. Нервные окончания обновлённой кожи жадно впитывали запахи мокрого камня и прелой листвы, слух улавливал невнятный шёпот деревьев — не слова, а скорее перекатывание звуков, будто лес переговаривался сам с собой на языке, который я когда-то знал, но почти забыл. Даже вкус воздуха стал иным: на языке чувствовалась лёгкая кислинка, как от недозрелой ягоды, смешанная с металлическим оттенком — будто сама атмосфера здесь была другой, более насыщенной, плотной.

Мне надо было идти вперёд.

Тропинка вела вглубь зарослей — едва заметная, почти стёртая временем, но мои ноги знали путь, ведь ранее они пришли по нему. Я шёл, опираясь на воспоминания, которые приходили обрывками: дом, комната, книжный шкаф, где я прятал то, что не должен был знать, — старую тетрадь с пометками на полях, ключ на шнурке, который никогда не подходил ни к