Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Позднее в тот же день, за стенами у северо-восточного бастиона, зажигая погребальный костер индейцев, Хирн глядит, как занимающееся пламя, извиваясь, ползет вверх искрящимися желтыми плетями по темной решетке, сложенной из дров, слушает потрескивание, и ему приходит в голову, что совершенное прошлой ночью стало для него шагом в другой мир, в котором существуют все те же люди и места, но их смысл совершенно иной. «Я нарушил закон, который считал невозможным нарушить без самых ужасных последствий, – думает он. – И все же вот он я – свободный и невредимый. Опасность устранена, и все мои планы продолжают осуществляться. Вместо того, чтобы быть объектом или инструментом чужого честолюбия, я в одно мгновение стал кузнецом собственной судьбы, тем, кто творит желания, а не исполняет их. Иметь свободу действовать и изменять, преодолевать сопротивление и создавать то, чего не существовало прежде, – сколько в этом свободы и редкого чувства власти и возможностей! Тот миг, когда я увидел тело Джона Шоу, белое, как слоновая кость, лежащее на излучине реки с мешком золота, непостижимым образом оставшимся на его шее, стал началом, моментом, когда я осознал, что больше ничего не предрешено и что истинная перемена возможна. После долгого пребывания в трясине сомнений и нерешительности я почти забыл о том, что такое устремления и честолюбие, но в ту секунду я все вспомнил и с тех пор чувствовал, как они растут во мне. Будь жив Стивен Каупер, благослови Господь его душу, думаю, он поздравил бы меня и пожелал бы удачи. Я так долго оплакивал его и хранил священную память о нем, но теперь наконец-то, после череды странных и почти невероятных событий, я полон решимости забыть о скорби и жить снова, как хотел бы он: свободной, цельной личностью, не связанной страхом и совершенно, поразительно живой».

Месяцы текут один за другим, и зима медленно и неуверенно сменяется весной. Лед на реке Черчилл раскалывается на множество иззубренных голубовато-белых глыб, неровно торчащих над водой, словно крыши разрушенной деревни, наваливающихся друг на друга и сползающих со скрипом и стоном вниз по течению, в залив, а на землях вокруг фактории серый снег уступает место голым камням, желтому мху и свежей поросли трав и ромашек. Пока мир природы обновляется и вновь наполняется красками, здоровье Магнуса Нортона, и без того неважное, начинает неумолимо ухудшаться. К постоянным невыносимым мигреням добавляются боли от камня в желчном пузыре, лихорадка и периодическое онемение рук и ног. К пасхальной неделе он уже часто бывает слишком слаб и апатичен, чтобы утром встать с кровати, а в начале мая с ним случается первый апоплексический удар, после которого он остается немым и полупарализованным. Когда всем, даже Хатчинсу, становится ясно, что Нортон, скорее всего, уже не оправится, удобства ради Хирн велит перенести больного в комнату на верхнем этаже казармы, а сам занимает его резиденцию для собственных нужд. Как естественное доверенное лицо главного фактора, Хирн становится ответственным за повседневную жизнь форта, раздачу указаний и взысканий, прием посольств и решение всех возникающих проблем, какими бы серьезными они ни были, и эти новые обязанности он исполняет легко и радостно, уверенный, что немощность Нортона означает, что любая возможность, даже самая маловероятная, что правда о событиях в Бесплодных Землях всплывет, теперь навсегда исчезла.

В новой должности он чувствует себя в такой безопасности, что однажды солнечным утром вскоре после начала сезона самой оживленной торговли берет из конюшни лошадь и под предлогом проверки одной из охотничьих партий едет на запад, следуя вдоль берега реки, пока не добирается до места, где невысокий берег ненадолго поднимается, образуя десятифутовый песчаниковый обрыв. Спешившись, он некоторое время осматривается, потом привязывает поводья лошади к корням дерева и, начиная от валуна, формой напоминающего яйцо, отсчитывает сто шагов на север, а потом останавливается. Дерево с вырезанным на коре знаком находится там, где и должно быть. «Теперь там, где не было ничего, кроме серой коры и голых веток, листья и папоротники, – думает он. – Но, за исключением этого, почти ничего и не изменилось. Не видно никаких следов, никаких признаков присутствия человека. Здесь не бывал никто, кроме меня». Он находит нужное место, наклоняется, отодвигает один камень, потом – второй, потом становится на колени. От мешочка пахнет влажной землей, он весь в пятнах грязи и плесени, но, развязав горловину и сунув внутрь руку, Хирн обнаруживает, что золото все такое же чистое и безупречное. «Теперь я готов, – думает он. – Теперь у меня есть все, что нужно». Он возвращается к лошади, кладет мешок на плоский камень и садится рядом выкурить трубку. Стадо белух в двадцать или тридцать голов кормится селедкой чуть выше по течению. Их голые спины, изогнутые, словно пастуший посох, разрезают поверхность и снова уходят под воду без какой бы то ни было закономерности. «Каким странным и прекрасным будет казаться это место, если вспоминать о нем в надежной и безопасной Англии, – думает он. – Наверное, будет казаться сном или рассказом из книги о чудесах света. Но вот оно, прямо сейчас, перед моими глазами, такое же реальное и особенное, как и я».

Докурив трубку, он съедает взятый с собой кусок ржаного хлеба с сыром, потом встает, кладет мешочек на круп лошади и снова садится в седло. Уже почти в сумерках он возвращается в форт. В караулке он застает спящего Хейкока и, спешившись, велит ему отвести лошадь обратно в конюшню и распорядиться, чтобы ее накормили и напоили. Хейкок бросает взгляд на мешок, принимая поводья, и Хирн готовится услышать вопрос, но Хейкок, считая, что не его дело интересоваться тем, что начальник привозит в форт, вопросов не задает, а лишь гладит широкий бок лошади и говорит ей, что ужин готов. Спустя пару минут, не поговорив больше ни с кем, кроме служанки, Хирн возвращается в резиденцию, и золото оказывается надежно запертым в потрепанный старый морской сундук в изножье кровати. «Теперь время опасности и борьбы миновало, – думает Хирн, убирая ключ в карман жилета. – Пришло время терпения и ожидания. Если я еще какое-то время буду вести себя как ни в чем не бывало и не потеряю головы, то к следующей зиме уже буду далеко от этих мест, за океаном, и прежний Том Хирн, выживавший