Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Предположить! – фыркает Нортон. – Вот до чего мы докатились? Догадки и домыслы?

– В медицине искусства столько же, сколько и науки, мистер Нортон, – спокойно отвечает Хатчинс. – Тело – это не страна, которую запросто можно изучить и нанести на карту. Иногда оно хранит свои сокровенные тайны даже от самого рьяного и ученого исследователя.

– Гладко говоришь, Хатчинс. Язык у тебя подвешен хорошо. Еще бы ты так же хорошо сохранял жизнь пациентам.

Хатчинс багровеет, услышав оскорбление, но, понимая, что главный фактор не в том настроении, чтобы с ним спорить, не говорит больше ни слова, только, откашлявшись, коротко кивает.

– А ты что скажешь? – гневно спрашивает Нортон, оборачиваясь к Хирну, стоящему рядом с врачом, сцепив руки перед собой, с серьезным и понурым видом.

– Я ничего необычного не заметил, – говорит он. – Ночью он никого не звал и не проявлял никаких симптомов. Я думал, что он просто спит, пока не попытался утром его разбудить, но он даже не шелохнулся.

Нортон одним глотком осушает чашку кофе и со звоном кидает ее на блюдце.

– Славное же дельце вы мне подкинули, – бурчит он. – Очень славное. Что мне теперь делать с двумя мертвыми индейцами? И что мне теперь делать, чтобы новости об этой беде не разлетелись по всем нашим торговым партнерам отсюда и до Большого Невольничьего озера?

– Прошу прощения, – осторожно говорит Хирн. – Хотя вторая смерть и прискорбна, она может упростить нам защиту торговли, потому что теперь не осталось других свидетелей случившегося, кроме Хейкока и меня. Если бы Совиный Глаз выжил, даже если бы вы завалили его подарками, как собирались, он все равно мог бы оклеветать нас перед друзьями. А так тайна известна только нам, и больше никому об этом знать не нужно.

– Хирн, ты не забыл, что люди любят посплетничать, а контакты между нами и туземцами происходят часто? Например, индейские стражники часто покидают форт, лесорубы и охотники тоже. Весть об этом разлетится быстро, попомни мои слова.

– Тогда все в форте должны узнать, что Совиный Глаз и Макачи поссорились и нанесли друг другу смертельные увечья. История вполне правдоподобная, и ни одна живая душа не сможет ее опровергнуть.

Несмотря на усталость и раздражение, до сих пор не оставившее его, Нортон признает, что предложение Хирна не лишено смысла. «Если двое убили друг друга в пьяной драке, что хоть и маловероятно, но вполне возможно, – думает он. – Компанию нельзя ни в чем обвинить, и торговля, во всяком случае в теории, продолжится без помех».

– Нужно будет сразу же поговорить с Хейкоком, – предлагает Нортон. – И убедиться, что он будет держать подробности произошедшего при себе. Кто еще видел, как вы вчера несли индейцев в казарму? Должны были остаться свидетели.

– Плотник Белью был в казарме, когда мы их принесли. Еще Питер Уилкинсон, но они все видели только последствия драки, а не ее участников.

– Все равно поговорите с ними, чтобы не оставить сомнений, а тела придется сжечь. Земля слишком промерзла, чтобы рыть могилу, а я не хочу, чтобы они всю зиму валялись здесь у всех на виду и вызывали вопросы.

– Я организую кремацию сегодня же, – отвечает Хирн. – И сейчас же поговорю с Белью и Уилкинсоном, чтобы с их стороны не было вопросов.

– И никто из индейских стражников вчера ничего не видел? Вы в этом уверены?

– Не думаю. Мы бы заметили, если бы они были поблизости.

Служанка Нантуш ставит на стол миску каши и кладет рядом сложенную салфетку, а Нортон просит принести ее еще кофе. Потом он добавляет в кашу ложку патоки и щепотку соли и начинает есть.

– Если мы выйдем из этой передряги без ущерба для торговли, это будет невероятным везением, – говорит он с набитым ртом. – Но если мы все будем придерживаться одной версии и не станем отклоняться от нее, думаю, все может получиться. Полагаю, на твое молчание мы тоже можем рассчитывать, Хатчинс. Если кто-нибудь спросит, скажешь, что они подрались и покалечили друг друга.

– Разумеется. Если такова ваша воля.

Нортон доедает кашу, обсасывает ложку, задумчиво облизывает губы, прежде чем заговорить снова.

– От твоего горчичника, кстати, никакого толку, – говорит он Хатчинсу. – Я полночи не спал от сильнейшей мигрени, а с утра в животе урчит.

– Вы совсем не ощутили никакого целебного эффекта? Он не ослабил боль?

– Ни капельки.

– В таком случае я могу лишь настоятельно порекомендовать новое кровопускание. С предыдущего прошло две недели, и немного охладить мозг явно не помешает. Могу прямо сейчас сходить за инструментами.

Нортон вздыхает и с явной неохотой велит Хатчинсу нести ланцет и тазик.

– Могу поклясться, из меня уже выпустили крови больше, чем из свиньи на бойне, – признается он Хирну, когда они остаются вдвоем. – И я до сих пор не вижу от этого никакой пользы, но Хатчинс верит в кровопускание.

– Зимняя погода – тяжкое бремя для человека, – сочувственно произносит Хирн. – Любая болячка, даже незначительная, всегда становится хуже на холоде.

– Причина моих нынешних недугов не в погоде. Я пережил немало зим в этих местах и ни разу даже не обморозился. Потеря Джона Шоу и надежд на золото подорвала мой дух и привела к болезни. Разумеется, я не могу этого объяснить Хатчинсу, а если бы и мог, то он не предложил бы лучшего средства, чем предложил сейчас.

– Вы подозреваете, что истинная причина вашей болезни – горе?

– Уверен, что оно играет свою роль. Если бы Джон остался в живых, я, возможно, принял бы потерю золота более достойно, но мне трудно перенести потерю всего сразу. Днем я еще могу сдерживать эти мысли, но по ночам они просыпаются, словно черти, и преследуют меня.

– У вас по-прежнему остается высокое положение в форте, – напоминает ему Хирн. – Дела идут хорошо, и вы вызываете восхищение и уважение.

– Возможно, но без хорошего друга, с которым этим можно поделиться, удовольствие от руководства уже не кажется таким полным.

Нортон утирает губы салфеткой, чешет нос и трет глаза. Хирн, наблюдая за этим неожиданным проявлением чувств, снова вспоминает момент посреди стремительной реки, когда он обрезал веревку и оставил Джона Шоу тонуть, и подумал, что бы сказал Нортон, если бы узнал всю правду. «Как легко и полностью я перехитрил его, – думает он, тщательно стараясь сохранять безразличный вид, несмотря на внутреннюю радость. – Этот опытный старый козел, владеющий всевозможными хитростями и