Гибельный оплот - Элизабет Мари Поуп
– О Господи! – снова воскликнул он. – Это была ты! Мог бы и догадаться! Что, во имя всех дьяволов, ты здесь делаешь? Беги! Кейт, дурочка! Надоеда! Глупая приставучая девчонка! Беги, говорю тебе! Я задержу их.
Даже если бы Кейт и ответила, ответ её потонул бы в криках волшебного народца, криках гнева, отчаяния и того, что до отвращения походило на неутоленный голод. Круг смешался, превратился в шумную галдящую толпу. Воздух разорвали возгласы, огненные дуги и высокие резкие вопли, похожие на мяуканье морских чаек; волшебный народец побросал факелы и сломя голову понёсся в темное ущелье, к Святому колодцу. Широкую полосу травы перед костром усеяли догорающие огоньки. А откуда-то из-за стены долетел новый звук – далёкое чистое пение рога.
– Это, должно быть, Джеффри, – Кристофер вытер рукой мокрый лоб и одарил её кривой улыбкой. – Скажем ему, что он опоздал на представление, а? Быстрее, Кейт! Не стой там разинув рот, как юродивая! Нужно вытащить тебя отсюда, – он уронил помятый браслет в траву и решительно протянул ей руку. – Забирайтесь, леди! Я повезу вас на луке седла.
Но Кейт, к собственному огромному удивлению, обнаружила, что колени её подгибаются, а тлеющие факелы с рёвом обрушиваются во тьму. Кристофер едва успел соскочить с лошади, чтобы подхватить её.
Глава XIII. Подменыш
Её разбудил бьющий в лицо свет. Кейт сонно пробормотала: «Да, Гвенхивара», – и открыла глаза.
Она лежала в большой резной кровати с четырьмя столбиками, с которых свисал вышитый полог. Он был задёрнут, но где-то за ним уже взошло солнце, и длинный луч света пробивался сквозь небольшую щель слева, там, где ткань сошлась неплотно. Она подумала: «Я сплю», – сонно потянулась за шнуром от полога: «Нет, то было сном, всё было только сном», – и упала на подушки с коротким вскриком, когда внезапная боль пронзила левую руку.
Рука больше всего походила на туго перетянутый свёрток, в сердцевине которого билась боль. Кожа на второй руке покраснела и огрубела из-за долгих недель мытья и натирания, суставы распухли, на ладони наросли мозоли. Её покрывали пятна крови и свечного воска, потёки сажи и грязи, оставленные лесными ветками царапины. Сползший с запястья замшевый рукав был грязным и потёртым, меховая оторочка сильно истрепалась. Но сквозь щель в пологе она видела окна собственной комнаты, в камине плясал огонь, и склонившаяся над ним старая женщина что-то помешивала в блестящей медной кастрюльке.
– А, госпожа Катерина! – она обернулась к Кейт и приветливо улыбнулась. – Я уж думала, вы не проснётесь. Сэр Джеффри сказал, что лучше бы вам сегодня оставаться в своей комнате и ни о чём не беспокоиться. Так что будьте хорошей девочкой, выпейте то, что я вам дам, вот, куриный бульончик с яйцом, а затем я снова вас уложу, – она перелила содержимое кастрюльки в серебряную суповую чашку и на подносе подала Кейт.
– Дороти! – Кейт села. – Дороти, что происходит? С Сесилией всё в порядке? Где Кристофер? Получилось поймать волшебный народец? А госпожа? Что с госпожой?
Дороти насупилась:
– Понятия не имею, о чём вы, барышня, – ответила она резко. – Что за госпожа? Единственная госпожа здесь вы.
– Всё вы знаете, – запальчиво возразила Кейт. – Госпожа, которая правила волшебным народцем, теми, кто живёт в Колодце. Народом Холма. Где я, по-твоему, была всё это время?
– Мастер Джон сказал, что вы кое с кем сбежали.
– С молодым хозяином?
– Кое с кем, – Дороти отвела глаза. – Я поверила мастеру Джону. Сэр Джеффри оставил на него хозяйство. Почему же мне было не верить мастеру Джону?
– А где сейчас мастер Джон?
– Об этом вам лучше спросить сэра Джеффри. Он, должно быть, ночью ушёл. Сама я спала, так что не знаю. Я никогда не лезла в господские дела, да и потом… – она запнулась и впервые посмотрела Кейт в лицо. – Я так боялась, госпожа Катерина, – прошептала она. – Мы все их боялись.
Кейт вспомнила толстые белые пальцы мастера Джона, впившиеся в руку Дороти, вспомнила его рассказ о любопытном слуге, который пошёл погулять в лес и не вернулся.
– Давайте больше не будем об этом, – она допила бульон и свесила ноги с кровати. – Дороти, моя одежда по-прежнему в уборной? Я хочу встать.
Дороти испытала такое облегчение, что без малейшего возражения принесла платье и даже помогла надеть его. Кейт была рада её помощи: одной рукой не получалось уложить волосы, к тому же теперь недостаточно было просто сунуть руки в широкие рукава да застегнуть пояс. Она почти забыла, насколько сложную и тяжёлую одежду носят люди: льняная сорочка, нижняя юбка, верхняя юбка, нижнее платье и ещё одно платье сверху – милосердные небеса, что за ворох юбок! – лиф со вставками из китового уса, неудобный накрахмаленный воротник. И всё это теперь было ей не по размеру. Волосы не помещались под чепец с арселе[6], жёсткий воротник болтался на шее, лиф резал подмышками и свободно свисал на постройневшей талии, из-за чего юбки садились косо и расходились несуразными складками, словно всё платье предназначалось для совсем другого человека. Даже в зеркале отражалось совсем не то лицо, к которому она привыкла.
– Вы изменились, госпожа Катерина, вот так-то, – Дороти старательно подгоняла платье при помощи булавок. – Нет, не надо подтягивать юбку под пояс, вы так только хуже сделаете. Все ваши платья надо перешить, тут и говорить не о чем.
– Все? – в смятении спросила Кейт и невольно бросила взгляд на потёртое замшевое платье, которое валялось на полу грудой сброшенных шкур.
– Все до единого, – твердо сказала Дороти. – И даже не смотрите на эти языческие лохмотья, госпожа Катерина, не годится такое носить. Постойте-ка смирно, пока я схожу за швейной корзинкой,