Гибельный оплот - Элизабет Мари Поуп

– Иди, – велел голос.

Кейт в ужасе и отчаянии взглянула на Кристофера и вдруг поняла, что пусть хотя бы на одно мгновение, но ей удалось достучаться до него. Он по-прежнему хранил молчание, не смотрел на неё и не отрывал взгляда от костра, золотая маска оставалась всё такой же бесстрастной, а левой рукой он всё так же пытался снять браслет с правой. Остальное его тело словно застыло и было так напряжено, словно его тянули в разные стороны две равные, но противоположные силы, и ни одна из них в этом соперничестве не могла взять верх. Не было в его неподвижности ни отстранённости, ни смирения. Правая рука сжимала браслет с такой силой, что тяжёлый металл начал проминаться под его пальцами.

– Кристофер, Кристофер, не шевелись, – взмолилась она. – Больше от тебя ничего не требуется, только не шевелись пока, не двигайся. Скоро всё закончится. Сэр Джеффри уже рядом. Он спешит сюда. Разве ты не помнишь? Рэндал добрался до него давным-давно, он обо всём знает и придёт.

Серая тварь приподняла призрачную голову, и пляска замерла.

– Давным-давно? – прошелестел голос. – Тогда почему он ещё не здесь? Спроси себя, данник. Веришь ты в глубине души, что он придёт? С чего бы? Разве он когда-нибудь искренне заботился о тебе? С чего бы? Кто убил его мать? Кто разрушил жизнь его отца? Кто ненавидел его жену? Кто потерял его дочь? Разве не было так, что до сих пор ты причинял всем, кого ты любишь, лишь горе и обиду? Откуда тебе знать, не принесёшь ли ты новые огорчения, если сейчас уйдёшь? Одно твое решение, и ты навеки свободен. Почему нет? Для чего тебе жить? Что у тебя…

Он говорил, и волшебный народец поддержал его, на этот раз не криком и не пением, но долгим, непрерывным, невыносимым стоном, который отдался в теле Кейт холодной дрожью, словно змея скользнула. Стон мешался со словами серой твари, искажал и размывал их, так что Кейт даже показалось, что они исходят откуда-то из глубины её собственного тела, а затем – что она слышит другой голос, голос своей матери: «Ступай прочь, дитя, видеть тебя не могу»; голос старой няньки: «Ну же, госпожа Катерина, не всем же быть такими милыми, как ваша сестра»; даже нежный плач Алисии: «Ох, Кейт, Кейт, как же я хочу, чтобы ты была такой же, как я! Правда хочу!». В следующее мгновение все звуки угасли и растворились в безголосой мучительной тоске, которая сдавила ей сердце не хуже невыносимого ощущения нависающей земли и камня, как в приступе тягости, – а затем её охватил стыд, и все мысли вернулись к Кристоферу. Если с ней такое творится, каково же сейчас ему?

– И ты освободишься от стыда и страха, – тихо повторяла серая тварь. – Одно решение, и ты освободишься от них, навеки освободишься. Более того: смерть принесёт тебе славу, она докажет твое достоинство, которое даже твоему брату придётся признать. Для чего ещё тебе жить? Спроси себя, данник. Для чего ещё тебе жить?

– Имение, – сказала Кейт.

– Имение? – впервые голос заколебался, произнёс слово с запинкой, и Кейт с короткой вспышкой гордости поняла, что в чём бы Кристофер им ни признался, об имении он не сказал.

– Да, имение, – заторопилась она. – И деревня, и дом, и канавы для осушения, и яблочный сад, и маслобойня, – она перечисляла всё, что только приходило в голову, словно старалась заделать дыру в дамбе теми камнями, которые первыми попадались под руку. – Ты же так и не решил, где хочешь построить новую маслобойню.

Но серая тварь моментально оправилась от оплошности.

– Имение? – ровно спросил голос. – Для тебя? Что за судьба для мужчины? Провести всю жизнь, закапывая в грязь прошлогоднюю гниль, чтобы следующей весной закопать гниль этой осени? Разводить животных ради пахоты и еды? Самому плодиться, как животное, растить сыновей, чтобы они служили тем, кто сильнее, и погибали ради их прихотей? Построить дом, который разрушит ураган или сожжёт дурак со свечкой в руке? Оберегать и лелеять тех, кто даже спасибо тебе не скажет? И всё это время надеяться лишь на то, что умрёшь в старости, превратившись в слабоумный мешок костей, пуская слюни на пуховой перине? Нет, молодой господин. Такая жизнь годится для тех, кто рождён быть слугами и посудомойками. Но есть люди, которым суждено иное. Они рождаются великими, и если их величие не проявилось при жизни из-за проклятия или хвори, оно может проявиться в смерти. Почему же ещё ваши поэты сочинили сказку о фениксе, божестве среди прочих птиц, как не потому, что только он способен броситься в священное пламя и сжечь собственную смертность, обратив её в пустоту?

Голос снова изменился. Он стал громче, ускорился, перешел в торжествующий долгий крик, который взмывал всё выше и выше, так высоко, что на мгновение Кейт даже показалось, будто что-то пронеслось мимо неё, золотое чудо, навеки оставшееся неуловимым.

– Когда в прежние дни владыка земель платил дань, его обряжали в золото и драгоценности, словно он был одним из богов, и торжественно сопровождали к этому месту – так народ восславлял и чествовал его, ибо только он обладал достаточным величием духа, чтобы отряхнуть прах земной со своих ног и обрести свободу, стать как бог, на которого он походил.

– Бог? – возмущённо переспросила Кейт. – Ты не слишком-то похож на бога, Кристофер Херон. Скорее уж, ты похож на позолоченный имбирный пряник, знаешь, такой, их ещё на ярмарке продают!

Кристофер дёрнулся.

– Надо же было сказать такое владыке земель в час его предсмертия, – буркнул он. – Только ты и могла додуматься… о Господи!

Он резко вдохнул, будто она его ударила, затем вдруг сорвал с лица золотую маску, и белая лошадь встала на дыбы и возмущённо заржала, когда он с силой дёрнул за узду, чтобы развернуться. Его собственные светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, он дышал глубоко