Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Это старое проверенное лекарство, – воинственно заявляет Шоу. – Лечит от любой хвори.

– Вам нужно есть и отдыхать, – предупреждает его Хирн. – Только так вы можете поправиться.

– Золото вмиг меня вылечит, – ворчит Шоу. – Вот увидите.

Хирн тянется к ящику с лекарствами, открывает замок на крышке, поднимает ее и начинает доставать стеклянные пузырьки, поднося их по очереди к огню, чтобы прочитать этикетки. Поискав с минуту, он находит нужную бутылочку, с сомнением смотрит на нее, потом зубами вынимает пробку и нюхает содержимое.

– Вы сами это выбрали, – говорит он Шоу. – Но я бы на вашем месте не выпил ни капли.

– Дай парню, – отвечает тот. – Он мне поможет.

Хирн вручает пузырек Абелю Уокеру, который подносит его к серым губам Джона Шоу. Шоу делает глоток и закашливается. Его бледное лицо краснеет, в глазах выступают слезы. Уокер выливает ему на язык еще немного жидкости, и Шоу проглатывает и ее.

– Закончилось, – говорит Уокер. – Пусто.

Шоу бормочет благодарность, потом с кряхтеньем и вздохами опускается обратно на постель. Хирн, не говоря больше ни слова, но показывая все, что думает, выражением лица, убирает пустую бутылочку обратно в ящик, закрывает крышку, встает и идет на улицу облегчиться. Пока его нет, Уокер подбрасывает еще горсть мха в костер и раздувает его, чтобы пламя разгорелось. Он уже собирается снова лечь, когда замечает, что Джон Шоу, которого он считал спящим, не спит и смотрит на него.

– Я не умру, Абель, – убеждает его Шоу, глядя прямо в глаза. – Не здесь и не сейчас. Даже не думай этого бояться.

Его голос, еще мгновение назад надтреснутый и дрожащий, словно голос старой ведьмы, теперь звучит чисто и громко. Такая перемена ошеломляет Уокера, ему кажется, что у Шоу как будто два тела: больное и здоровое, причем хорошее прячется, словно странный гомункул, внутри плохого. Но разве такое возможно?

– Я не боюсь, – врет он. – Я не думаю, что вы умрете.

– Хирн так думает, и индейцы тоже. Они не верят.

– Значит, вы покажете им, что они ошибаются. Я в этом уверен.

Шоу кивает и снова проваливается в мрачную тишину. Уокеру начинает казаться, что недавнее проявление силы было мимолетным и больше не повторится, что это была просто встряска или спазм, а не надежное подтверждение стойкости. Словно чтобы доказать обратное, Шоу хватает Уокера за руку крепкой хваткой и подтягивает к себе.

– Веришь ли ты в золото так, как верю в него я, Абель? – шепчет он. – То есть ты по-настоящему в него веришь?

– Разумеется, – отвечает юноша, слишком напуганный, чтобы возражать. – Я в него верю. Клянусь.

Шоу еще мгновение крепко держит его, не отводя неистового взгляда и не моргая, потом, видимо удовлетворившись этой неловкой клятвой, кивает и отпускает юношу.

– Мне бывало и хуже, чем сейчас, – произносит он более глухим, сонным голосом, словно разговаривая сам с собой. – Намного хуже. Но я выжил. Потерять руку – ничто. Ничто! Так и скажи, если кто спросит.

На следующий день ближе к полудню Шоу уже выпивает чашечку бульона, а утром после этого садится без посторонней помощи и впервые пробует твердую пищу. День идет за днем, и его искалеченное тело, вопреки ожиданиям, продолжает исцеляться. Исчезнувшая было природная задиристость тоже начинает возвращаться, сначала постепенно, но потом все быстрее, и примерно через неделю после приема хлорида золота он уже находит в себе силы встать и немного пройтись и в обычной хвастливой манере сообщает Хирну и Уокеру, что чудесным исцелением он обязан исключительно самому себе, что бы они себе ни воображали.

– Вы двое бросили бы меня умирать в этой палатке, – напоминает он с усмешкой; щеки у него все еще впалые после болезни, но в запавших глазах горит огонь. – Но маленький пузырек золота сделал именно то, что я и говорил. И вот теперь сижу тут, словно древний Лазарь, восставший из гроба.

Абель Уокер, видя, как быстро и решительно Шоу отдалился от смерти, начинает задумываться, не действует ли внутри человека какая-то сверхъестественная сила, нечто таинственное, выходящее за пределы понимания обычного человека. «Не спрашивайте меня, что это такое, – думает он, – или что это означает. Но я видел его лежащего, бледного как труп, взывающего к золоту, чтобы спасти свою жизнь, а теперь вижу его снова на ногах, кривляющегося и хорохорящегося, словно ничего и не было. Если в этом не замешано какое-то волшебство, то разве такое преображение возможно?» Когда он делится этой мыслью с Хирном, тот отвечает, что дело вовсе не в волшебстве, а в везении и случае.

– Да, такое может показаться чудом, – говорит он. – Но иногда тело способно исцеляться даже тогда, когда не остается ни малейшей надежды. Я видел такое не раз. Человек, который, кажется, вот-вот испустит последний вздох, открывает глаза, осматривается и удивленно спрашивает, почему это жена и ребенок рыдают у его постели. Конечно, возникает соблазн приписать этим поразительным изменениям какой-то высший смысл, поверить, что они служат проявлением какой-то великой цели или замысла, но правда намного проще и приземленнее.

Уокер, хоть и с обычным уважением относится к резкости и точности мнения Хирна, в этом случае не может поверить ему до конца. «Хирн – человек мудрый и способный, – думает Уокер, – но суровый жизненный опыт сделал его немного узколобым и черствым. Пусть Джон Шоу олух и негодяй, но в нем есть яркость и искра жизни, которой иногда недостает Тому Хирну, кутающемуся в плащ разочарований. Возможно, Хирн прав и в золоте нет никакого волшебства, во всяком случае, каким я его себе представляю, но все равно не верится, что произошедшее – всего лишь случайность, ничтожная мелочь, за которой не кроется ни интереса, ни умысла».

* * *

Когда Набайе понимает, что Джон Шоу, его враг, вместо того чтобы умереть в ужасных муках, как обещал шаман, быстро набирает силы, он сначала злится и чувствует себя обманутым, но потом, как следует подумав, понимает, что, хоть смерть и была оговоренным и оплаченным условием, потеря руки почти то же самое. В конце концов, то, как это произошло: сначала – оживший волк, потом – жестокая ампутация, принесло ему большее удовлетворение, чем он мог ожидать. Помогать держать этого хвастливого ублюдка, пока тот, кто считался союзником Шоу, рубил топором его руку, было ему в радость, и теперь, хоть Шоу почему-то еще дышит, ему придется до конца своих дней жить с постыдным клеймом калеки. Набайе решает, что жаловаться