Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
Когда первое потрясение прошло, Хирн решил, что если они с Каупером смогут остаться вместе, то служба на военном флоте может оказаться по крайней мере не так и плоха, поскольку считалось, что кормежка там лучше, а шансы на призовые деньги перевешивали новую опасность. Однако Каупер не собирался мириться с такой судьбой и серьезно настроился сопротивляться. По его словам, он не горел желанием погибнуть или потерять конечности в бою с французами или сдохнуть от лихорадки на каком-нибудь населенном рабами острове в тысяче миль от дома.
– Мы должны найти возможность сбежать отсюда, Том, – говорил он. – Когда нас переведут на военный корабль, будет поздно.
Хирн пытался отговорить его от этих бунтарских мыслей, но Каупер был полон решимости и не слушал доводов разума. Он сговорился с китобоями, которым несправедливое заключение не нравилось точно так же, как и ему самому, и вместе они придумали, как сбежать, угнав одну из малых корабельных шлюпок.
Начиналось все по плану. Притворившись, что один из них заболел, они легко убедили ближайшего часового открыть засов, а потом быстро и бесшумно связали его. Каупер, забрав себе мушкет часового, прокрался на палубу и, как только решил, что можно безопасно продолжить путь, дал сигнал подниматься остальным. Четверо китобоев поднялись первыми, за ними – Дервент и, наконец, Хирн. В темноте на палубе Каупер улыбнулся Хирну и показал, куда идти.
– Туда, Том, – сказал он. – Остальные уже в шлюпке.
Хирн встал и двинулся в указанном направлении, но тут за его спиной раздался незнакомый голос, громкий и раздраженный:
– Ты еще там, Джек Салливан? Да куда тебя опять черти понесли?
Каупер схватил Хирна за руку и потянул вниз, и они в тревожном молчании присели возле открытого люка, глядя на пляшущие желтые отблески фонаря в руке кормового часового, которые постепенно приближались к ним, а потом остановились. Ночь выдалась безлунная, но в неровном свете фонаря сквозь завесу черно-серых теней они различали лицо и верхнюю часть тела часового. Это был молодой человек с темными бакенбардами, плечистый и крепкий, в полинялом и потрепанном синем морском мундире.
– Кто идет? – крикнул он. – Кто там? Покажись!
Услышав эти слова, Хирн понял, что их обнаружили, и предположил, что теперь остается только сдаться, но, к его огромному удивлению и тревоге, Каупер тут же вскочил на ноги и крикнул в ответ, что у него в руках заряженный мушкет и что он застрелит часового, если тот рискнет приблизиться. Часовой замер с открытым ртом, по-прежнему держа фонарь высоко поднятым в левой руке.
– Умница, – спокойно произнес Каупер, не сводя глаз с часового и не опуская мушкета. – Не время для храбрости. Просто стой на месте.
Под взглядом часового они осторожно начали пятиться по палубе, пока не достигли бакборта. Хирн перекинул через планширь сначала правую ногу, потом левую, но едва начал опускаться за борт, как сверкнула яркая оранжевая вспышка, раздался оглушительный грохот, и Каупер, стоявший рядом с ним, вскинул руки и развернулся на месте, словно пустившись в безумную пьяную пляску. Люди в шлюпке, понимая, что произошла какая-то катастрофа, кричали Хирну, чтобы он прыгал, но при виде окровавленного друга, привалившегося к борту, тот застыл на месте, а оба часовых – тот, которого они заметили, и тот, которого упустили из виду, понимая, что беглецы теперь беспомощны и находятся в их власти, бросились вперед с криками и руганью, сбили их с ног и принялись избивать дубинками.
Через три дня, когда Стивена Каупера, умершего от ран, спешно похоронили в безымянной могиле, а китобоев и Дервента разыскали и вернули под стражу, Том Хирн, еще не пришедший в себя от побоев, предстал перед капитаном сторожевого корабля и был приговорен к порке за участие в неудавшемся мятеже. Перед тем, как вынести приговор, капитан, зеленоглазый мужчина с оловянного цвета волосами, поредевшими на макушке и висках, бесстрастно посмотрел на узника и с выражением суровой и терпеливой безучастности напомнил, что британский военный флот – лучший и сильнейший в мире и его могущество основано на беспрекословном подчинении всех, кто на нем служит. Никакое непослушание или бунтарство, даже самое тщетное и незначительное, не может остаться без наказания.
– Мы оба – крошечные частички огромного механизма и не можем покинуть свое место, не навлекая погибель на самих себя, – равнодушно произнес он, словно повторяя какой-то древний догмат. – Не забывай об этом, и избежишь многих бед.
Хирн не пытался ни оспаривать приговор, ни молить о милосердии, понимая, что в этом нет ни малейшего смысла. Внезапная и жестокая смерть Каупера оглушила его и заставила ощутить собственную беспомощность. А еще ужасно напугала. Стоя в чистой и скромной каюте капитана, он поймал себя на мысли, что попал в шестеренки огромной непреклонной машины, способной сокрушить его и растереть в порошок в любой момент. Его скорбь, какой бы сильной и ошеломляющей она ни была, казалась крошечной и банальной в сравнении с непреодолимыми и неумолимыми силами, которые послужили ее причиной. Будь в нем хотя бы крупица прежней веры, он нашел бы силы и утешение в мысли о том, что за любой мирской властью лежит таинственная и милосердная власть Бога, Создателя всего сущего. Но в этот миг замешательства, печали и ужаса у него не нашлось никакой твердой опоры, лишь обескураживающее ощущение неопределенности и собственной ничтожности. Оглядываясь по сторонам, он видел мир, способный уничтожить человека вроде него с легкостью и без сожаления, а заглядывая в себя – лишь пыльную бурю сомнений. Стивен Каупер своей жизнью и смертью научил его, что привязанность может быть глубокой и приносить удовлетворение, но при этом остается ужасно хрупкой и ее легко уничтожить. Она не дает ни безопасности, ни гарантии долгого покоя и радости. «Это суровая, но несомненная истина, – думал он, когда его привязали к кабестану и первый удар хлыста щелкнул по голой спине. – И с этого дня ради собственного