Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

Все это время Самуил смешивал какое-то снадобье за столиком у окна.

— У меня почти все готово, — сказал он.

— Ты что, пытаешься меня отравить? — сурово спросил Алексей.

— Нет, ваше величество, — терпеливо ответил Самуил, не поднимая на него глаз.

— Алексей, — по-отечески строго обратился к нему мессир Бонифаций, и юноша оглянулся, как затравленный зверь, — ты и раньше говорил, что заплатишь нам, но не сделал этого. Мне нужно подтверждение. Прямо сейчас. Прежде чем покину эту комнату, я хочу иметь поручительство. Что-нибудь весомое. Сегодня. Или завтра я не приведу своих людей.

Лицо императора Алексея перекосилось, и он закричал:

— Но у меня ничего нет! Ради всего святого, Фацио, я ведь тебе уже отдал Крит.

— Что? — изумленно охнул я.

Алексей, вцепившись в руку мессира Бонифация, повернулся ко мне.

— Да, я отдал ему Крит, — сказал он. — За то, что он помог мне сесть на трон. Что еще ты хочешь, Фацио?

Мессир Бонифаций бросил в сторону Мурзуфла многозначительный взгляд.

— Для начала я бы не возражал получить голову Иоанна Крестителя. Несмотря на слухи, которые вы пытались распространить, чтобы вызвать ненависть к армии, вы знаете, что у нас нет этой реликвии.

— Она утеряна, — заявил Мурзуфл. — Но даже если бы она у нас была, мы бы не отдали ее вам. — После чего он широким жестом, который мне совсем не понравился, указал на меня: — Но возможно, отдали бы Грегору Майнцскому, вполне заслужившему это сокровище. Только не такому человеку, как вы.

Мессир Бонифаций наживку не проглотил, а задумчиво обвел комнату взглядом и сказал, улыбнувшись:

— В таком случае я хочу получить этот дворец.

Когда это было переведено, все греки рты пораскрывали.

Мурзуфл побагровел от гнева, но ничего не сказал.

— Ты хочешь владеть Влахерной? — переспросил император Алексей.

— Если ты не заплатишь армии все, что должен, значит, откроешь ей двери дворца Влахерны, как только мы разгоним толпу, — объявил Бонифаций. — Я поставлю у ворот отряд рыцарей, когда мы направимся в церковь.

Мурзуфл чуть ли не с пеной у рта, отчаянно жестикулируя, изрыгнул злобную речь по-гречески, которую трусоватый толмач перевел следующим образом:

— Господин Мурзуфл думает, что вам вообще не следовало приходить в Станполи.

Наступила пауза, мы ждали продолжения, но толмач предпочел не вдаваться в подробности.

— Да вас из тюрьмы освободили благодаря нам! — возмутился мессир Бонифаций.

Толмач замялся.

— Господин Мурзуфл смотрит на это иначе, — наконец ответил он, потом повернулся к его величеству, и тот, хоть и был очень расстроен, одобрительно кивнул.

Самуил пересек комнату и протянул императору Алексею что-то выпить. Его величество взял чашку, вырезанную из слоновой кости, и скорбно посмотрел на ее содержимое.

— Надеюсь, ты не собираешься отравить меня, — сказал он.

— Разумеется нет, ваше величество, — ответил Самуил и, взяв императорское запястье, долго слушал его пульс, пока продолжался разговор.

Толмач виновато улыбнулся и сказал нам с мессиром Бонифацием:

— Господин Мурзуфл говорит, что императорский двор Константинополя уже несколько десятилетий повержен в хаос, что система рушится изнутри. Толпы черни обретают все большую силу, знатные семейства принимают решения, заботясь не обо всей империи, а только о своих собственных интересах. Где-то лет двадцать назад венценосная семья настолько ослабла, что, когда умер Мануил,[43] они даже не смогли изгнать ненавистную чужестранку и ее малолетнего сына, которых он оставил вместо себя. В то же самое время Венгрия захватила Далмацию, поднялся большой шум, но и тут никто палец о палец не ударил. Господин Мурзуфл говорит, что знатные семьи империи и есть ее злейшие враги. Узурпатор был всего лишь марионеткой в руках всей загнивающей олигархии. Господин Мурзуфл думает, что все равно через несколько лет система взорвалась бы изнутри. И мы освободились бы, не зная такого унижения, как задолжать чужой захватнической армии. Господин Мурзуфл полагает, что вы ставите себе в заслугу то, что произошло бы в любом случае.

Мессир Бонифаций разгневался от такой речи, но удержал себя в руках.

— Я назвал свои условия, Алексей, — сказал он. — Они не обсуждаются.

— Я их принимаю! — в отчаянии ответил император Алексей. Он выдернул руку из пальцев Самуила, отшвырнул пустую чашку в другой конец комнаты и, упав на колени перед мессиром Бонифацием, начал целовать ему руку. — Спасибо, Фацио. Господь благословит тебя за то, что ты даруешь мне еще один шанс. Немедленно приводи свою армию.

Грегор мрачно описал нам ситуацию, когда мы с Ричардусами при тусклом свете лампы помогали ему и Отто облачаться в полные боевые доспехи — всего пятый раз за целый год. Стояла глубокая ночь. Лилиана, с затуманенным взором, закрыв руками живот, в котором уже полных пять месяцев развивалась чья-то жизнь, наблюдала за ритуалом. Она испытывала ужас, потому что Отто отправлялся на битву, и сердилась на себя за это. А Отто пребывал в диком восторге, что наконец-то подвернулось настоящее дело, а не добыча съестного. Он не понимал, почему его брат, как и мать еще не родившегося ребенка, горюют по этому поводу.

— В город впустят всю армию… — начал объяснять Грегор.

— Город сам может позаботиться о себе, — сказал Отто. — Это с его-то извилистыми улочками, карнизами и тупиками? И полумиллионным населением? Меня больше в данном случае волнует армия. Пока никому не удавалось взять Константинополь.

— Вообще-то я думал о том, куда нас посылают, — устало произнес Грегор. — Мы собираемся войти в полном боевом снаряжении в самый большой храм Христа из всех когда-либо построенных. Еще полгода назад мы были там как пилигримы, а теперь собираемся войти военной силой… — Он пожал плечами. — Как обернется дело, не знаю, но все равно получится безобразие.

— Умереть с голоду — еще большее безобразие, — заверил его Отто. — Наконец-то мы получим все, что нам причитается! Хочешь возобновить паломничество? Мы так и сделаем, к первому марта! — Он подмигнул Лилиане. — Сойдем на сушу за месяц до твоего срока, а уж аббатств в Святой земле предостаточно, так что будет куда пристроить тебя на время родов. Жизнь прекрасна.

Лилиана заставила себя улыбнуться. Но никто, даже Отто, ей не поверил. Он жестом велел Ричардусам пока не надевать на него шлем и прогрохотал к ней, чтобы поцеловать в лоб.

— Я буду осторожен, — пообещал он, касаясь губами ее виска. — Ради вас обоих.