Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

Даже не попытавшись поговорить или предостеречь от приближения к стенам, Мурзуфл и его люди встретили нас воинственными криками и дождем стрел, выпущенных нам в спину. Просто чудо, что никто в арьергарде не был сбит с лошади, ибо нас атаковали так внезапно, что мы даже не успели воспользоваться копьями. Тогда Мурзуфл дал пронзительный сигнал горном лучникам на стенах Влахерны.

Еще полгода назад я бы с восторгом описал короткую схватку, что последовала затем, но сейчас мне не хватает мужества для подробностей. Достаточно сказать следующее: когда греки схватятся с нами в открытом поле, мы их одолеем. Мы всегда будем выходить из схваток победителями, это никогда не изменится, ибо мы воюем лучше. Когда-то я считал, что это означает, будто Господь на нашей стороне, но сейчас знаю, что мы просто лучше натренированы сражаться и убивать, и я больше не думаю, что Христос к нам благосклонен. Но все равно мы сражаемся лучше, как по отдельности, так и в составе отряда. Как только мы пришли в себя, сразу стало ясно, что в этой схватке победителями выйдем мы.

Но потом перевес вроде бы оказался на стороне греков. Мы побросали наши копья, ибо враг подошел слишком близко. Я крикнул воинам, чтобы они стали стеной между маркизом Бонифацием и наступавшим врагом, превосходившим нас в численности по меньшей мере вчетверо — то есть нас была дюжина, а их человек пятьдесят. Но тут лучники на стенах Влахерны начали стрелять нам в спину, так что мы оказались между молотом и наковальней. Мурзуфл и его люди атаковали нас укороченными копьями (хотя греки плохо владеют копьем). Я послал двух лучников противостоять стрелкам на дворцовых стенах. У нас осталось четверо лучников и шестеро всадников, которых я выстроил перед Бонифацием, заняв позицию в центре и поставив Отто справа от себя. Но лошадь слева от меня шарахнулась в сторону, испугавшись стрелы с привязанным к ней большим красным шарфом. Все это, разумеется, было спланировано заранее, ибо как только между мной и всадником слева образовался проход, в него ринулся Мурзуфл, подстегнув коня и занеся топор, чтобы снести Бонифацию голову.

В ту секунду я мало что мог сделать — Мурзуфл находился слева от меня, а меч я держал в правой руке. Поэтому я быстро развернул Самму налево, стряхнул правое стремя и обрушился на Мурзуфла. Он хоть и сидел в глубоком седле, но не удержался, и мы оба, перелетев через его коня, с глухим стуком упали на землю. Он по-прежнему держал топор высоко над головой, и я пригвоздил его оружие, всадив меч в топорище.

Мурзуфл довольно крепок для грека, но все же слабее меня. В первую секунду он опешил от такого маневра, лицо его вспыхнуло, когда он понял, что не может поднять топор. А потом он посмотрел наверх, узнал меня и начал хохотать, так что я почувствовал, как сотрясается под кольчугой его тело. И замечание он отпустил совершенно безумное: «Надеюсь, когда ты ходишь по бабам, то ведешь себя с ними не так грубо, германец!» После этого он начал выкарабкиваться из-под меня. За это время Отто успел прикрыть Бонифация собой. Я слышал, как он кричал мне, чтобы я прикончил Мурзуфла. Грек тоже это услышал и выпустил из рук топорище.

— Теперь я безоружен! — сказал он. — Ты станешь убивать безоружного? Разве это не противоречит рыцарскому кодексу?

(В те дни, когда я часто обедал в его доме, мы говорили о рыцарстве, и он проявлял интерес к рыцарскому кодексу.) Я прижал плашмя к его горлу свой меч.

— Ты очень мне навредил, — сказал я. — Ты человек без чести и не заслуживаешь, чтобы с тобой обращались по правилам чести.

Я занес меч, чтобы пронзить его горло, и почувствовал, как собственное горло сжалось от сознания, что я должен убить человека, которого когда-то считал другом. Но не успел я взмахнуть мечом, как Отто предостерег меня криком. Я поднял глаза: лучники на стенах Влахерны собрались выпустить в меня облако стрел. Пришлось скатиться с Мурзуфла — иначе бы не уцелел; поразительно, как его самого не сразили те стрелы. Они продолжали падать дождем, но теперь он оказался в стороне от их траектории и смог (бросив свой испорченный топор) убежать обратно в ворота. Его люди, как только увидели, что он выбит из седла, сразу разбежались, ибо все они были трусливы.

Бонифаций отказался от своего намерения переговорить с Алексеем, и мы поспешно вернулись в лагерь. Маркиз широко оповестил всю армию, что его верный зять спас ему жизнь в схватке с подлым Мурзуфлом, но лично мне ничего не сказал и не сделал ничего такого, чтобы возродить между нами былую дружбу. Поэтому я возвращаюсь к своему самому важному делу — молитвам.

Вследствие чего Грегор снова занялся очищением собственной разочарованной души.

Тем временем Мурзуфл раструбил по всему городу, что он, хоть всего лишь придворный, осмелился поднять оружие против ненавистной чужеземной армии. Популярности ему это почти не прибавило, зато Алексей окончательно ее лишился.

Вследствие чего, как я уже говорил, мы все стали на одиннадцать недель старше и жизнь у нас была несладкая, но в общем и целом для нас ничего не изменилось.

А потом, двадцать седьмого января, все и всё вокруг начало меняться.

Тот день, его вторую половину, я провел в Пере с Джамилей. День выдался удачный, в основном потому, что Самуила не было дома. Большинство его временных жильцов успели переселиться в собственные, заново возведенные под крышу дома. Осталась только еще одна женщина, которая нарочито удалилась в соседнюю комнату и время от времени чем-то там гремела, чтобы напомнить мне о своем присутствии. Я обнял Джамилю и покрыл ее лицо поцелуями. Прошло семьдесят семь дней с тех пор, как я ее раздел, но нас прервало возвращение Отто. Пройдет еще каких-то тридцать три дня, и Бонифаций отправится в Святую землю, взяв с собой иудейку вместо проводника и бритта, который иногда будет для него музицировать.

Но в эту минуту тридцать три дня казались невыносимо долгим сроком.

— Нам нельзя столько ждать, — предупредил я Джамилю.

— Да, — согласилась она и прижалась ко мне еще крепче, — нельзя.

Она имела в виду совсем другое, но я тогда еще этого не знал.

Приоткрылась дверь, я поспешно оторвался от Джамили и плюхнулся на подушки, чтобы не быть слишком близко к ней, когда войдет Самуил.

Но вошел не Самуил. Это был старик раввин, которому я читал детский стишок прошлым летом, а с ним, к моему смятению, вошел Ионнис, наш бывший проводник и бывший воспитанник Мурзуфла. Они, видимо, не были знакомы, но болтали по-гречески — вернее, болтал Ионнис, а раввин тревожно слушал. Оба сразу посмотрели на Джамилю, словно пришли именно к ней, но, увидев меня, явно обрадовались.