Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

— И в самом деле, — продолжал мессир, очень стараясь перевести разговор на другую тему. — Даю тебе приказ: пока твои оруженосцы переносят шатер, дай себе день отдыха и посети город. Местным реликвиям, святыням и церквям нет числа, и все они ждут, чтобы принять тебя как пилигрима. Константинополь, Царьград, Новый Рим ждет твоего поклонения.

Мне совершенно не хотелось поклоняться Царьграду, но Грегор отказался оставить меня одного в мрачном настроении. Он очень серьезно относился к своей роли пилигрима и оставил в лагере не только оружие с доспехами, но и обычное платье. Надел длинную белую рубаху, подпоясался, обулся в сандалии, взял с собой кошелек и деревянный посох (который я все эти месяцы считал не по размеру длинным шестом для установки палатки). По сравнению с ним я выглядел настоящим франтом, хотя по-прежнему ходил в ободранных после пожара в Пере штанах.

В город мы вошли пешком, через Влахернский дворец. Грегор до сих пор не видел устройства этого огромного сооружения и пришел в ужас от моего безразличия, пока нас вели по некоторым из тех дворов, где я побывал с Джамилей всего два дня назад. Чтобы как-то оправдаться, пришлось поведать ему, чего именно нам удалось здесь с ней добиться. Он был ошеломлен и в течение нескольких недель, пока сам не убедился в моих способностях, мне не верил.

Пройдя Влахерну, мы вошли в северную оконечность города. Приблизившись к дымящемуся кварталу, недавно сожженному венецианцами, мы оказались у первой святыни. Это была маленькая круглая церквушка под куполом, напоминавшая те, что я видел в Венеции. Когда-то ее окружали сады, а теперь — лишь коптящие обугленные пеньки. Сама церковь из камня и кирпича, с черепичной крышей не пострадала, если не считать сажи на стенах.

Здесь собралась целая стайка предприимчивых молодых греков, в достаточной степени владеющих французским или итальянским, чтобы предлагать себя странствующим пилигримам в качестве проводников. Определить по виду их положение в обществе было невозможно, но они принадлежали к любителям очень коротких туник и сверхярких облегающих штанов. За меньшие деньги, что я получил бы, играя весь вечер у Дандоло, один из этих парней брался показать нам самые важные христианские достопримечательности. Многие рыцари поступили подобно нам: пришли осмотреть город, пока слуги перемещали их шатры через бухту. Греки быстро смекнули, что к чему, поэтому в проводниках не было недостатка. Все они улыбались и настойчиво предлагали свои услуги.

Грегор подозвал менее напористого юношу, державшегося поодаль. Это был совсем еще мальчик, невысокий, головастый, с твердым коротким подбородком, от природы строгим лицом и пронзительным взглядом черных глаз. Он отрастил длинную шевелюру, но над бородой ему еще предстояло поработать. Туника на нем была короткая, но не настолько, как у его сверстников, а облегающие штаны украшены гораздо скромнее. Он назвался Ионнисом.

— Сколько ты с нас возьмешь, Ионнис? — неловко спросил Грегор (рыцари обычно не пятнают себя земными проблемами вроде денежных).

— Денег не надо, мессир, — серьезно ответил парень. — Я покажу вам достойное зрелище бесплатно.

Грегор обернулся на других проводников: те, кто заполучил возможных клиентов, нещадно торговались с ними или уже уводили в город.

— Так ты не берешь платы? Почему? Другие ведь просят денег.

— Я покажу вам, какой у нас красивый город. Поймите меня, — ответил Ионнис без тени улыбки, и было трудно понять, то ли это приказ, то ли просьба, то ли вопрос. — У нас красивый город, и вы должны сохранить его красивым. Понимаете?

— Да, — в один голос ответили все.

Мы вошли в церковь, и нашему взору сразу открылось все ее внутреннее убранство, ибо планировка была простая, открытая. Первое, что мы увидели, — фреску с православными святыми, глядящими на нас. Они мне показались гораздо дружелюбнее их католических двойников. Ионнис три раза поклонился святым, потом дотронулся до земли и перекрестился. Затем он приблизился к изображению женщины, коснулся его и поцеловал. А потом начал разговаривать с ней — не молиться, а просто разговаривать. Мы с Грегором переглянулись. Чтобы не ляпнуть какое-нибудь неуместное замечание, о котором потом пожалею, я постарался отвлечься и принялся оглядываться.

Как и во Влахернском дворце, убранство в основном состояло из мозаики — крошечных кусочков стекла на затвердевшем золотом фоне. Небольшие окна были подняты под самый потолок, но проникавший через них свет отражался от золотых изразцов и окрашивал все в теплые тона. Никогда прежде я не видел, чтобы Иисуса Христа изображали таким человечным, нежным и любящим. Даже мое своенравное сердце немного успокоилось. В каждой церкви, где мне удалось побывать, взгляд первым делом устремлялся к алтарному распятию, настолько мрачному образу, что легко было понять, почему католики одержимы идеей боли и смерти. Здесь, наоборот, алтарь состоял из простого креста, над которым поместили изображение Марии с ребенком на руках. Православный Иисус во всем своем великолепии улыбался (да, улыбался!), глядя на нас сверху вниз из-под свода купола. Лицо его выражало покой, а рука была поднята в приветствии. Католического Иисуса всегда чересчур занимали собственные несчастья, на другое его не оставалось, разве что, быть может, он мог показать, как надо страдать. Страдания даются нам легко, они — просто ответ на то, что с нами происходит. Мы с Грегором, каждый по-своему, в этом деле здорово преуспели. И я никогда не понимал, почему кого-то следует за это обожествлять.

Но этот Иисус, под самым куполом церкви, произвел на меня впечатление. Он распространял терпение и сострадание (и чуть ли не хорошее настроение) на всех, кто смотрел на него снизу, ни одной мысли о себе, хотя (если он действительно был Богом) он точно знал, что его ждет впереди, через несколько стихов. Это нелегко, зато есть к чему стремиться.

Я бы и сам к этому стремился, если бы не был так занят страданием.

Наш проводник пошептался со священником, чье черное одеяние было украшено золотыми косами и большим белым воротником, усеянным черными крестами. Мало того, он носил длинные волосы и длиннющую бороду. Благочестивый старец несколько раз встревоженно глянул в нашу сторону, но после пожертвования, сделанного из кошелька Грегора, нам позволили увидеть святыни, среди которых был лоскуток, якобы оторванный от одежды Девы Марии. Разумеется, мы не могли к нему притронуться. Он хранился в небольшой золотой шкатулке, которая, в свою очередь, был помещена в большой серебряный ларец с золотыми завитушками в виде сложного узора лилий. Зрелище было завораживающее, но его очарование ни в коей мере не зависело от крошечного льняного лоскутка, лежащего внутри. Я был поражен сосредоточенным восхищением Грегора. Ионнис выглядел не менее восхищенным — думаю, он захотел привести сюда пилигримов отчасти для того, чтобы самому взглянуть на реликвию.