Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

— Если они не имеют значения, тогда зачем останавливать себя?

Я засуетился. Взглянул на нее. Потом в сторону. И снова на нее. И снова в сторону. И залился румянцем.

— Ты разрумянился, — тихо произнесла она без всяких эмоций, просто констатируя факт. — Значит ли это, что тебе хочется?

— Все не так просто. Это не то что покувыркаться с Лилианой. Для меня это означает что-то огромное, но сам не знаю точно, что именно.

— Тогда есть только один способ выяснить — попробовать.

— Одну минутку, — взмолился я, подняв руку.

Джамиля снова пожала плечами, устраиваясь поудобнее.

— Можешь не торопиться. Буду здесь во всем своем великолепии, с тем, что полагается и о чем ты уже мечтал, — руками, ногами, грудью…

— Одну минутку, — повторил я сердито. — Длинную минутку. В тишине. А потом насладимся.

Джамиля просияла.

— Хорошо!

Наступила тишина. Я постарался разобраться в своей душе.

— Ты ведешь себя ужасно неестественно, — не удержалась от выговора Джамиля, заставив меня буквально подпрыгнуть.

— Помолчи, — строго приказал я. — Теперь мне придется начинать минутку с самого начала. Так мы пробудем здесь до вечера.

Джамиля рассмеялась — как редко мне доводилось слышать ее смех!

— Да, это запомнится гораздо лучше, чем любая серенада или драгоценный подарок! — с одобрением объявила она.

Видеть радость на ее лице, которое становилось от этого таким прекрасным, тоже удавалось нечасто. Я даже позабыл о несмываемом пятне на своей душе и был готов к действиям. Склонился над ней, пока она продолжала смеяться, и прижался губами к ее губам. Смех у нее был такой заразительный, что я тоже невольно хмыкнул. Потом мы уже не смогли целоваться как следует из-за того, что нас разобрало веселье, поэтому терлись носами о щеки, шеи и уши друг друга, от чего нам было щекотно и мы еще больше смеялись. По-моему, я так не хохотал с самого детства. Я перекатился на нее и почувствовал, как она дрожит подо мной. Когда я потянулся к ее длинному подолу, она с готовностью начала помогать мне. Край юбки почти достиг нужной высоты, но тут я снова с нее скатился.

— Нет, — сказал я.

Джамиля перестала смеяться. Я лежал, уткнувшись лицом ей в шею, потом отпрянул немного, чтобы посмотреть на нее.

— Хочу сделать все, как полагается. Позволь мне полностью раздеть тебя, а не просто задрать юбку, словно какой-то шлюхе. Хочу касаться тебя везде.

В тусклом свете ее лицо потеплело от удовольствия.

— А что, если нас застукают?

— Кто нас застукает в этот прекрасный вечер, когда все кругом празднуют? — усмехнулся я.

— Мессир! — раздался вдруг голос из-за полога шатра.

Джамиля чуть не подавилась смехом, а я вскочил, тихо выругавшись.

— Отлично выбрали момент, — прошептала она.

Я узнал голос: это был германский воин, дежуривший в нашей части лагеря. Пока я неохотно приводил себя в порядок, стараясь остудить пыл, она прошептала:

— Так мне раздеться, пока тебя не будет?

— Нет, — торопливо прошептал я в ответ, пытаясь стереть образ, нарисованный воображением. — Узнаю, в чем там дело, а потом вернусь и сам тебя раздену.

— И тогда ты насладишься мной, — твердо заявила она, словно все еще сомневаясь, что сумела меня убедить.

— Естественно. — Я чмокнул ее в лоб и вышел из шатра, объявив: — Грегор в карауле, а я его слуга.

— К нему человек, — коротко пояснил воин. — Ни с кем не желает говорить о своем деле, кроме него.

— Тогда пусть войдет.

Стоило мне отойти от Джамили, как я сам испугался той радости, что был так близок к ней. Я даже не расстроился из-за этой короткой паузы. Если, конечно, она будет короткой.

Воин отошел в сторону, и к шатру приблизилась знакомая фигура. Строгий длиннобородый человек, примерно мой ровесник.

— Я пришел за Джамилей, — сказал Самуил.

В первую минуту у меня пропала способность думать, не то что говорить.

— Да, — наконец произнес я. — Конечно.

Праздник святого Арнульфа из Меца,

18 июля 1203 года

Мы с братом Отто вернулись в шатер в прекрасном расположении духа после того, как отпраздновали нашу славную и бескровную победу, и нашли его (шатер) в диком беспорядке: все сундуки открыты, а их содержимое разбросано в ярости по полу. Лютня и фидель бритта разбиты. Сам бритт был не в лучшем состоянии. Он сообщил нам, пребывая в сильном волнении, что Джамилю забрали пережившие пожар в Пере иудеи и он сам привел их к ней. Бритт говорил так, словно способствовал похищению, а не воссоединению родственников.

Я приказал ему снова сложить все как было и лично присматривал за ним, пока он этим занимался. Только тогда я позволил ему вновь начать дерзить; по правде говоря, прежнее нахальство вернулось к нему в полном объеме. Он больше переживает свою потерю, чем Отто из-за Лилианы.

Вечером императорская пара, отец и сын, Исаак и Алексей Ангелы, почтительно обратились к армии с просьбой отойти обратно на другой берег бухты, в тень Галатской башни. Армия, располагающаяся рядом с дворцовыми стенами, создает впечатление принудительной оккупации, а их величествам нужно было убедить своих граждан, что дело обстоит абсолютно не так. Как однажды выразился Дандоло Венецианский, мы их сторонники, а не завоеватели.

Наши предводители, радуясь победе, сразу согласились, тем более что просьба подкреплялась повозками, груженными снедью и бочками с вином, чтобы облегчить нам переезд.

Как бы ни радовали меня припасы, я ропщу от известия, что армия снимается с места только для того, чтобы обосноваться на другом. По сути, мы ведь должны были немедленно погрузиться на корабли и отплыть в Святую землю; поэтому я и приказал основательно упаковать все вещи. Отто, как закаленный ветеран, что рвется в следующий бой, упросил меня пожаловаться мессиру Бонифацию. Но найти мессира сейчас невозможно, так как эту ночь он проведет во Влахерне, празднуя и совещаясь с Алексеем и Исааком. Поговорю с ним завтра.

Праздник святого Арсения,

19 июля 1203 года

Мессир Бонифаций вернулся в полуразобранный лагерь на рассвете и тут же начал проводить военное совещание на платформе, оставшейся от его шатра, который в это время переправляли через бухту в Галату. Я приблизился к платформе, когда совет подходил к концу. В нем принимали участие мессир маркиз, бароны и графы, епископы и один грек, очень высокий и худой, без бороды. Кожа на лице у него была гладкая, как у женщины, а голос тонкий. Предводители войска ликовали, обнимали друг друга, прославляли имена императора Исаака и его сына Алексея, которому в самом скором времени тоже предстояло короноваться императором. Греческий евнух — предполагаю, именно им он и был — выглядел мрачно и под каким-то предлогом поспешил вернуться во Влахерну в окружении грозной охраны, достойной самого императора. (Это были представители варяжской гвардии. Рискую показаться тщеславным, однако до Константинополя я почти не встречал воинов, которые считались бы мне ровней по силе, будь то наемники или рыцари. Но любой варяг, которого я здесь видел, вероятно, мог бы свалить меня одним ударом.)