Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
не сияет корона Давида лучом золотым.
Расстилают евреи в полях Амалека перину
на могильных камнях – и удобно по-прежнему им
засыпать, под собою не чувствуя крови,
и столы накрывать, не нахмурив тяжёлые брови
оттого что едят с нив, удобренных пеплом, плоды,
из колодцев, куда нас бросали, пьют вдоволь воды —
и не сходят с ума после сытной еды!
Это первенец мой – говорит моя мама святая —
У него жезл поэта: не трость золотая,
а пылающий факел, что будет гореть и в грядущем,
озаряя дорогу идущим!
Нет дворца, и видение Царства в тумане,
но играет, играет мой сын на органе[175]
облачённый в кровавый талит поколенья…
Да не ведать мелодии этой забвенья!
Эту песню огня долго будет он петь,
и слова её будут железом звенеть,
и отчаянью сердцем его не владеть! —
Моя мама святая начинает молиться из ямы,
и молчу я, и слышу молитву святой моей мамы.
С идиш
Ури Цви Гринберг
В Царстве Креста
* * *
Дремучие чёрные чащи, равнины, равнины —
долины страданья и страха в глубинах Европы!
Здесь в дебрях лесных, в полумраке зверином,
висят мертвецы на деревьях и кровью сочатся.
(Серебряный отблеск лежит на их лицах,
и масляный свет льют на них золотистые луны.)
Крик ужаса здесь —
$$$$$$$$$$$$$$$$$голос камня, упавшего в воду,
молитва здесь —
$$$$$$$$$$$$$$слёзы, потоком текущие в бездну.
Я – птица, чей крик будит полночь слепую
в долинах страданья, где царствуют башни с крестами.
О, если б нашёл я приют на Востоке,
среди аравийских песков, в бедуинских кочевьях!
Но болен я страхом овцы: полумесяц приставил
свой серп к моему обнажённому горлу…
Я гибну от ужаса на перепутьях Европы,
я вижу подставивших шею, готовых к закланью.
Кровавым плевком я окрашу крестов позолоту.
Евреи! Разбухнув, качаются головы ваши.
Две тысячи лет полыхает молчание в бездне:
отрава, которая ест и побеги, и корни.
Две тысячи лет кровь из вен вытекает,
и нет никого, кто б ответил слюной ядовитой.
Записаны в книгах деяния рук Амалека,
и только ответ наш на кровь в эти книги не вписан.
Дремучие чащи, бескрайние чёрные дебри
страшны ещё больше, когда их луна озаряет!
Крик ужаса здесь – голос камня, упавшего в воду,
а кровь из раздувшихся вен – как роса в океане.
Европа великая! Царство Креста!
Когда воскресенье наступит, я праздновать буду:
я лес тебе страшный открою, тебе покажу я, Европа,
гниющие трупы моих мертвецов на деревьях.
Порадуйся, Царство Креста!
Смотри – и увидишь в долинах:
колодцы пусты, и убиты вокруг пастухи,
и головы мёртвых ягнят белеют у них на коленях.
Давно нет воды в тех колодцах – одно лишь проклятье.
* * *
Вы нам закрываете солнце, убить нас готовы
ещё до того, как с ресниц наших сны упорхнут золотые,
ещё до того, как молитва заре растворится в пространстве.
И тысячи тысяч в лесной полумрак убегают,
туда, где во взгляде овечьем ноябрь отражается блеском
ножа для закланья.
И там, под деревьями страха, рождаются дети
с отравленной кровью: они увядают
быстрее, чем розы.
Для вас я не буду сажать плодоносные рощи.
Стоять оголёнными будут сады моей скорби
у ваших костёлов.
Звучат без конца колокольные звоны под вечер
со всех ваших башен.
С ума они сводят, они мою плоть разрывают,
как хищные пасти.
На сучьях в лесу я тела моих мёртвых повешу,
оставлю их гнить на глазах у созвездий, беспечно
сияющих в небе.
Я в тёмный колодец во сне опускаюсь.
Я вижу распятых евреев, я вижу,
как, вытянув шеи, залитыми кровью глазами
глядят они в окна,
шепча на иврите: «А где же Пилатус[176]? А где же Пилатус?»
Откуда же знать вам, что ужас у вас в изголовье,
что чёрным пророчеством он ваши сны отравляет?
Ведь сон забываете вы, потому что с рассветом
звонят колокольни.
Я чёрные дни вам пророчу
из наших низин, где спасение мы ожидаем,
из наших обугленных душ и мольбы ежечасной!
Тот ужас не сможете вы ощутить вашим сердцем.
Вы будете сплетни свои громоздить воспалёнными ртами,
ругаясь: «Евреи, евреи!»,
пока не окутает газ ядовитый церковные своды,
пока не застонут на идише ваши иконы.
* * *
Лежат меж деревьев тела пастухов неподвижно,
и радуги отблеск мерцает у них на ресницах…
Хлева догорают. Испуганно мечется стадо.
А люди поленья подносят, костру не давая угаснуть:
ведь алчет немедленной жертвы серебряный крест!
И падают замертво овцы, в дыму задыхаясь.
Белы их глаза и огромны – огромны, как луны…
Так яд поедает траву, так свершает закланье чума!
Вновь день после ночи пожаров, и ночь – ночь молчанья:
наполнены страхом домов опустелых глазницы,
и запах гноящихся ран над крестами восходит.
(Один уцелевший здесь – я
с мефистофельской злою усмешкой)
Овца, у кого ты просить милосердия станешь,
когда твой соломенный хлев стоит во владеньях Пилата,
а луг, на котором пасёшься – на огненной Этне!
* * *
Разорванный талес на раненом теле.
Хорош этот талес еврейский – в нём телу удобно:
ещё не зажившие раны ветра не засыплют песком.
Слышны колокольные звоны, евреи трясутся.
Не надо трястись так, евреи!
На кладбище я стерегу могил свежевырытых ряд.
Клеймо ваших ран на челе моём рдеет.