Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

«Шёл как-то еврей в день дождливый сквозь лес.

Он короб с товарами нёс на спине,

а правил тогда Франц-Иосиф в стране.

Порядок был в нашем краю и закон,

и суд и судья и палач…

Было так.

Шёл тот коробейник с товаром в Олэськ,

домой накануне субботы – и вдруг

навстречу мужик с топором на плече.

Отвесил еврей ему лёгкий поклон.

Мужик закричал: «Хватит кланяться…

Стой!

Зарежу тебя под берёзою, жид!»

«Побойся же Бога» – ответил еврей —

«Побойся суда и петли палача,

ведь дома оставишь вдову и сирот…

Молю тебя, пане, мой короб возьми,

и дай мне живым без товара мне уйти.

При доле своей будет каждый из нас!»

Мужик продолжает: «Я резать хочу,

а короб с товаром, считай, уже мой,

что было твоим – всё моё!»

«Коль это от Бога» – еврей говорит —

«Погибнуть от рук твоих в этом лесу,

пред смертью позволь исповедаться мне»

«Ну что ж, это можно» – ответил мужик,

и перекрестился: «Быстрее давай!»

Ну, стал бормотать, стал молиться еврей,

и всхлипывал часто, глотая слова:

невнятной была его странная речь.

Мужик тот за нож, и топор свой у ног

жида положил…

Не боялся мужик,

что может схватиться еврей за топор.

Закончил еврей свою исповедь…

Дождь

полил и хлестал всё сильней и сильней…

«Ну, жид, хватит плакать!» – мужик приказал.

А лужа уже натекла между тем,

а в ней пузыри – пузыри, как глаза…

«Побойся же Бога!» – взмолился еврей —

«Нет, пане, на душу греха не бери!

Узнают об этом, свидетели есть:

у ног твоих лужа, а в ней – пузыри…

И есть император, и суд его есть!»

Не стал его слушать мужик, хохоча:

«Ну, жид полоумный!..

Ну, спятил совсем!..

Неужто, скажи мне, из луж пузыри

в деревню придут, чтобы всё рассказать?!

Да как?! И когда?! Голый спятивший жид!»

Зарезал мужик тот еврея в лесу,

и взял свой топор, и взвалив на плечо,

домой возвратился и вытер усы,

как после горилки – и нету следов,

и нет ничего…

Но в дождливые дни

стал слышать мужик бормотанье жида

и плач, и казалось ему, что глядят

из луж пузыри на него, как глаза

оживших свидетелей…

Стал бормотать

он сам, и ладонями стал закрывать

от страха лицо…

Однажды таким его пристав нашёл,

В деревню заехавший…

Дождь был тогда.

Услышал тот пристав, как пьяный мужик

просил милосердия у пузырей,

раздувшихся в лужах, просил их молчать

о том, как еврея-торговца в лесу

ножом он убил по дороге в Олэськ…

Схватил его пристав, в Олэськ в кандалах

тотчас же отвёз – и был суд, и судья,

и был эшафот…

Пузыри, добрый пан!

Помилуй! Хотя бы нагим отпусти!»

Вот так он закончил, еврей этот голый.

Сказал я ему: «Ты и впрямь полоумный,

Жид голый, как зверь! Это было давно…

Еврейскую рыбу любил император,

а нынче здесь шваб, и моё теперь всё.

Конец болтовне и евреям конец!» —

Ну, взял и по шее жида полоснул…

Это было в лесу…

С той поры, с той поры

в здешний лес, будто к жинке и к водке меня

это тянет, а ежели я не иду,

это плачет и просит, в ушах голосит

«Отпусти, добрый пан! Дай хоть голым уйти!»

Ну, и вот я, Иван, у могилы сижу.

Здесь могила жида…

Здесь, ей-богу, она!

Плохо мне, Иисусе! Извёлся Иван!

Всё моё тут кругом и могила моя!..

Встал Стефаньский Иван, и досаду свою,

Как одежду от липкого снега, стряхнул.

Отряхнулся, как мокрый взъерошенный пёс,

Только что переплывший широкий ручей.

Вытер нос и усы, и чтоб грудь осенить

Крёстным знаменьем, правую руку согнул,

И трезвея, почувствовал крови разбег:

Ну, добро…

Хватит ныть…

Бабьи глупости всё,

Шваб – хозяин в округе, моя теперь власть,

А жиды – и следа не осталось от них.

И теперь, коль придёт этот жид-вурдалак,

Чтоб пугать меня, сонного – богом клянусь:

Встану ночью, лопату возьму, не беда,

И пойду в этот лес на могилу жида.

В полночь вытащу труп и скелет растолку —

Всё до косточки малой в муку! Не верну

Ничего в эту яму! Ксендзу расскажу

Моё дело, и может помолится он

За меня, за Ивана, чтоб призрак жида,

Дух его нечестивый я смог бы убить.

Стой, светило полдневное, стой!

Стефаньский Иван из Хильчич ступает,

Как царь, и «Моё теперь всё!» распевает

На воздухе свежем.