После нас ничего не осталось - Даша Черничная

— Мне нужно отвезти тебя в одно место и показать тебе кое-что. Иначе ты мне не поверишь.

Я смотрю на часы. Самое время убираться отсюда.

— Время вышло, Артем. Я ухожу.

Открываю дверь, делаю шаг к порогу.

— А что, если… — говорит Артем, и я останавливаюсь, — что, если я скажу тебе, что твой ребенок жив?

Я поворачиваюсь настолько резко, что комната плывет перед глазами, а Артем, завладев моим вниманием, продолжает:

— Твой ребенок жив, Тома. От тебя его скрыли. Но семья Лазаревых способна и не на такие гнусности, да? Я отвезу тебя к нему. Ты готова?

* Тамара *

Связь с реальностью окончательно потеряна. Если и оставалась хоть толика здравого смысла, ее смыло одной-единственной фразой: твой ребенок жив.

Возможно, проживи я простую, абсолютно обычную жизнь, я бы покрутила пальцем у виска, услышав подобную ахинею.

Но судьба занесла меня в семью Лазаревых, а главный из них — просто уникальный кукловод, который мог учинить что угодно и вершить судьбу человека так, как ему заблагорассудится.

Ему неинтересны чужие страдания, он пройдет по ним подошвами своих грубых ботинок и отряхнется как от пыли.

Я стараюсь, честно стараюсь сохранить кроху адекватности, которая, трепыхаясь, взывает к разуму, вопя, что меня обманывают, что этого не может быть.

Авария была серьезной, плюс удар в живот.

Я находилась в коматозном состоянии, кесарева не помню, зато после него мне подсунули документы, и я подписала их. Лишь позже узнала, что это было согласие на утилизацию биоматериала.

Ребенка я не видела.

Лазарев-старший — дьявол во плоти. У него в руках нити чужих судеб, и он достаточно жесток, аморален и беспощаден, чтобы провернуть такое.

Внук ему был безразличен, это мы уже выяснили.

Внутренне я отталкиваю эту мысль, принять ее сложно. В голове не может уложиться такое количество информации и рассуждений.

А что, если Артем говорит правду? Мой ребенок… ему десять лет.

Мне плохо, к горлу подкатывает тошнота, перед глазами все плывет, и Артем подхватывает меня, когда я уже готова вот-вот рухнуть на кафельный пол.

— Тихо-тихо, все хорошо.

С этим я бы, конечно, поспорила.

Артем сажает меня на диван, наливает воду из графина, протягивает мне стакан, и я делаю несколько жадных глотков.

— Тома, у меня совсем не осталось времени. За тобой скоро приедут и заподозрят неладное, подумают, почему тебя так долго нет. Моя машина стоит у черного входа в отделение, мы можем поехать прямо сейчас.

Интуиция вопит, что нельзя никуда ехать с Артемом. Это может быть опасно. Надо довериться Илье, он не стал бы лгать мне о таком.

Ведь не стал бы?

Он был жесток со мной в прошлом, но не сейчас. Он любит дочь; узнай он о сыне, мальчик уже был бы рядом с нами.

Чувства сильнее разума, и побороть это я не могу.

— Поехали, — Артем спешно выводит меня из ординаторско.

Если он обманул меня, клянусь, я убью его.

Своими собственными руками, которые обязались спасать и защищать, придушу его или пущу ему пулю в лоб.

Тема ребенка для меня самая болезненная, это выше меня, выше всего остального.

Артем выходит из здания и ведет меня к обычному белому седану эконом-класса, коих по городу ездят тысячи.

Артем торопится и нервничает, делает круг, выезжая через другие ворота, не через главные, напряженно смотрит в зеркала.

— Пока мы едем, можешь начать рассказывать, — поворачиваюсь к нему.

Глаза пульсируют от напряжения, в голове шум, как при мигрени, руки дрожат от шквала эмоций.

— Что ты знаешь о моем ребенке? — я произношу эти слова тяжело, каждое дается с трудом.

— Мы приедем, и ты все узнаешь, — отвечает, не глядя на меня.

— Откуда ты узнал о том, что ребенок жив?

— Я наводил справки, говорю же тебе.

— И где ребенок?

— В безопасном месте.

— Где ребенок жил эти десять лет?

— В другой семье.

Артем отвечает расплывчато, на меня больше не смотрит, а вот по манере его езды я понимаю, что он сильно напряжен.

Шторм в моей голове стихает, накрывая пониманием истины.

— Последний вопрос, Артем, — мой голос звучит холоден, как лед, осознание приходит с болью в груди.

— Что еще? — раздраженно спрашивает Артем.

— Ребенок девочка или мальчик?

Я смотрю в лицо Артема, ищу в нем хоть что-то, но нахожу лишь жестокое подтверждение своим мыслям.

— Ты обманул меня.

Он сжимает руки на руле так сильно, что белеют костяшки.

— Просто заткнись сейчас, Тамара, — в его голосе больше нет ни тепла, ни приветливости.

Я же говорила, не стоит верить лживым словам о любви.

Артем воспользовался моим больным местом, он знал, куда надавить. Его отлично информировали об этом.

— Не смотри меня так, — мужчина поджимает губы. — Я просто делаю то, что мне говорят. Ничего личного, Тамара.

Опускаю взгляд на свои руки. Они дергаются, как при болезни Паркинсона.

На глаза находит красная пелена, в груди растекается кровавое пятно от несуществующей раны.

Салон автомобиля пронзает нечеловеческий, звериный вопль — я не слышала подобного никогда в своей жизни.

Я бросаюсь к Артему, выставляя ногти, не чувствуя ни боли, ни страха, бью его по лицу, царапаю, рву кожу.

Отчаяние сильная штука, но боль от него гораздо сильнее, и именно ей я отдаю себя на откуп, хоть немного облегчая свою истерзанную душу.

Автомобиль виляет из стороны в сторону, но я, намертво вцепившись в голову водителя, продолжаю колотить его.

И откуда только во мне взялись силы?

Или же это просто самая ужасная глупость — кинуться на него, как раз когда он ведет машину на высокой скорости.

Настоящий мужчина так себя со мной не повел бы.

Но то мужчина, а Артем не мужчина.

Человек, который лишь манипулировал мной для достижения результата, ради похвалы своего начальника.

Зная, насколько больная для меня эта тема, он снова затронул ее и сыграл со мной в очень жестокую и беспощадную игру.

В какой-то момент Артему удается выкрутиться из моих рук, и он со всей силы толкает меня в пассажирскую дверь. Я прикладываюсь об нее затылком, из глаз летят искры, но даже это не останавливает меня.

Что-то во мне в этот момент надламывается, выдержка рассыпается плохо склеенным пазлом. Даже когда Илья поцеловал меня в квартире, когда