П.С.И.Х.0. Том 4 - Никита Клеванский
Это все понятно. Но эмоции у меня восстанавливались исключительно на людях. Точнее даже на детях. На всем остальном я просидел в Нарцесе девять лет, и ни одна даже не шелохнулась.
— Нет. — категорично отрезал я. — Не хочу. Работа с детьми соответствует моим приоритетам в большей степени, чем административная.
[+2 Очка Адекватности. Решение принято с учетом целей программы адаптации.]
Двести двадцать три. С учетом материального соблазна Психо мог бы оценить и подороже.
Директор откинулась на спинку стула и коротко усмехнулась.
— Я пошутила, Роман Дмитриевич. Хотя ваш ответ мне нравится. И в любом случае, при всем уважении к вашим заслугам, дать эту должность вам я не могу. У вас педагогического стажа два с половиной месяца. Район меня не поймет.
Пошутила. Что ж. Ясно. Я записал шутку в категорию юмор. Если вдруг стану директором, пригодится.
— Но кое-что для вас я все-таки сделать в состоянии. — продолжила Людмила Анатольевна. — Расписание. Ваше нынешнее, как бы это сказать…
— Составлено с большой любовью. — подсказал я.
— Именно. С «любовью». Лично к вам. Первый и седьмой уроки каждый день, и дыры между ними. Я могу его подправить. Сжать до нормального. Думаю, вполне можно уложиться в четыре дня вместо пяти.
Тут я размышлял недолго.
Четыре дня вместо пяти означали на один день меньше в здании, в котором я жил. Чем дольше тянулся рабочий день, тем естественнее выглядел физрук, торчащий в зале в полвосьмого утра и в семь вечера. К тому же повышался шанс взаимодействия с наводняющими школу трансляторами неприкрытых эмоций.
Сокращать мне было нечего. Мне, наоборот, не хватало.
Вслух я, разумеется, сказал иначе.
— Не стоит. Переделка сетки посреди года затронет всю школу. Дети к расписанию привыкли, учителя тоже. А мое удобство — дело десятое.
Директор положила ручку.
Удивление — вероятность 80%.
— Вы отказываетесь от нормального расписания?
— Да.
— Добровольно?
— Именно.
— Роман Дмитриевич, вы первый учитель на моей памяти, который не пытается избавиться от окон в расписании.
— Зафиксируйте. — предложил я. — И приложите к делу.
Она моргнула. Я кивнул и вышел из кабинета, пока она не придумала еще что-нибудь деструктивно-благотворительное.
В приемной меня ждал сюрприз. Петр Николаевич.
Трудовик стоял у стола Анжелы Владленовны в своем синем халате и, судя по всему, дожидался своей очереди на ковер к начальству. Но как только я вышел, он шагнул мне навстречу и первым протянул руку для приветствия. Ладонь у него оказалась сухая, жесткая и с мозолями у оснований пальцев. В мастерской, помнится, он мне руку не пожимал.
— Физкультура! — произнес Петр Николаевич тем голосом, которым раньше, по-моему, разговаривал только с токарным станком. — Ишь ты. Наслышан, наслышан. Ну вы и выдали, молодой человек.
— Здравствуйте, Петр Николаевич.
— Я вот что. — он не отпускал мою руку. — Если чего понадобится, по Елкам, там, или еще для чего, вы заходите. У меня в мастерской всякое есть. Доски, фанера, краска. Стойки какие-нибудь сколотить, например. Я помогу.
— Спасибо. Учту.
— Заходите, заходите. Не стесняйтесь.
Заискивание — вероятность 70%. Опасение — вероятность 50%.
Опасение. Хм. И с чего вдруг такая перемена в отношении?
Первая версия пришла на ум сразу. Шумоизоляция в кабинете директора, как я выяснил еще в октябре, ни к черту, и слово «завуч» через дверь трудовик вполне мог услышать. Услышал, сложил два и два, и теперь пожимал руку будущему начальству. Только опасение сюда не вписывалось. Будущего начальства не опасаются, перед ним заискивают. А тут и то, и другое.
Тогда версия вторая.
В четверг после педсовета Петр Николаевич стоял у кафедры и ворчал про корочки. А следом отказался давать мне адрес Геннадия Петровича, потому что идти против Галины Сергеевны ему было не с руки. Да и вообще он вел себя довольно отстраненно и холодно. Прошло полторы недели. Галина Сергеевна под следствием, и усадил ее туда тот самый человек, которому он не дал адрес. Теперь трудовик держался поближе к тому, кто победил. Вдруг в школе случайно станет на одного трудовика меньше.
[+1 к Эмпатии. Мотив определен верно.]
Шестьдесят один. Порядок. Полет нормальный.
— Обязательно зайду. — пообещал я.
Петр Николаевич наконец выпустил мою ладонь и зашел к Людмиле Анатольевне, дважды обернувшись в дверях. Анжела Владленовна проводила его взглядом поверх монитора и ничего не сказала. Но ухмылке на ее лице позавидовала бы черная мамба.
Седьмой «А» и девятый «А» я отвел под музыку и без происшествий. Семиклашки шептались так же, как ребята с пятого, а девятый, как и положено «взрослым», делал вид, что ему все равно. Получалось плохо.
— Роман Дмитриевич, можно с вами заселфиться? — спросил парень в футболке Nike, уже подняв телефон.
— Зачем?
— Ну… так. На память.
— Заселфись.
Сверкнула вспышка. Два месяца я был частью инвентаря, как козел, а теперь со мной фотографируются. Козлу при этом хуже. У него разрешения никто не спрашивает.
На длинной перемене я сходил в столовую. Уже уловив происходящие в школе изменения, я взял еды на раздаче и сел за стол, специально разглядывая учительскую часть зала. Не всех я знал по принадлежности к фракциям, однако корректировку отношения к своей персоне способен заметить даже псих вроде меня.
Нейтралы потеплели. Физик кивнул, библиотекарша улыбнулась, а женщина с продленки, чьего имени я до сих пор не выяснил, подсела за соседний стол.
— Роман Дмитриевич, вам ничего не нужно?
— Нет.
— А то вы скажете.
— Договорились.
Фракция директора вела себя так, будто выиграла в лотерею. Кирилл открыто поздравил меня с победой, пожал руку и улыбался так, что стали видны пломбы на зубах.
Сложнее обстояли дела у адептов Морозовой.
Инна Робертовна пила чай у окна и демонстративно на меня не смотрела. Вернее, изредка поглядывала, но так, чтобы в случае чего можно было сказать, что следит за порядком. Римма Павловна поздоровалась. Сдержанно, одними губами, но поздоровалась. Остальные члены фракции сидели кучкой в