Маньчжурский гамбит. Том 7 - Павел Барчук

Наконец совещание закончилось. Селиванов схватил свои книги и понёсся во двор искать Ерёму. Осеев за ним. Никифоров вышел вместе с Корфом, и я слышал, как барон в дверях уже начал что-то втолковывать уряднику про смены и посты.

А вот Тимофей уходить не собирался.

Я пошёл на улицу, он за мной. Там нас попытался подловить Лебедев, чтобы вернуть-таки нерадивого пациента назад в койку, но вахмистр аккуратно взял доктора за плечи и натурально отставил его в сторону, чтобы не мешался на дороге.

— Павел Саныч, — бубнил Тимоха, топая за мной следом.

Хотя я, в общем-то, просто вышел во двор глянуть, что там происходит.

— Что?

— Дык это… — Казак ускорил шаг, пристроился рядом. — Вы бы рассказали, как оно там вышло-то.

— Позже, Тимофей.

— А есаул чего? Сам сознался али припирали?

— Позже.

— А японцы у ворот? Вас как выпустили-то? — Пластун обошёл меня, встал передо мной, загораживая дорогу.

— Тимоха.

— Я ж не любопытства ради, ваше сиятельство, — обиделся вахмистр. — Я ж по делу. Мне надобно знать, как оно у вас там вышло, чтоб в другой раз…

— В другой раз ты уже со мной будешь. А в твоей компании мне плевать на всех с высокой колокольни.

Тимофей сначала расплылся довольной улыбкой, но тут же насупился.

— Это вы мне, ваше сиятельство, зубы заговариваете. Чтобы не рассказывать.

— Это я тебе приказываю вернуться в медчасть и слушаться доктора. Вечером, обещаю, сяду и расскажу от начала до конца.

— Вечером вы к поляку поедете, — мрачно сообщил мне Тимофей.

Осведомлённость у этого человека, конечно, феноменальная.

— Хорошо. Значит, завтра, — пришлось поправиться.

Вахмистр пожевал ус, крякнул и потопал через двор. Правда, не в медчасть, а совершенно в другую сторону. К бане, где как раз толклись казаки в ожидании первого захода.

Логика была простая. Раз князь не рассказывает, значит, расскажут другие.

Через полчаса мне довелось услышать финал этого рассказа.

Возле поленницы стояли человек десять семёновцев, а в середине — тот самый детина, что орал в бараке про четвёртый разъезд. Он размахивал руками перед Тимохиным лицом, и голос у него был как у дьякона на Пасху.

— … и вот, значится, стоит он посередь двора. В тулупишке драном, в валенках. А супротив него семеро с винтовками, и все на него смотрят. И говорит он тому япошке…

— Погоди, — перебил вахмистр. — А винтовки-то в него уже наставлены были?

— Наставлены! Аккурат в грудь! А он и глазом не моргнул. Говорит: любезный, а ты уверен, что твои с моими казаками сдюжат? Вот прям так и сказал — с моими казаками!

Я посмеялся и пошёл опять в контору. Мне нужен был Корф. Разыскал его в офисе.

Барон сразу понял, что от него требуется. Подошёл к полкам, на которых лежали книги, вытащил из одной все те бумаги, что я оставил ему перед уходом. И дарственную на Тимоху, и список распоряжений, и указания, кому при какой должности оставаться.

— Он не в курсе? — спросил Владимира Николаевича, под «он» подразумевая, естественно, вахмистра.

— Никак нет. Специально убрал до поры до времени, — ответил Корф. — Верил, что всё сложится хорошо.

Я взял бумаги обеими руками и разорвал их пополам. Потом ещё раз. И ещё, пока не осталась горсть мелких клочков. Сгрёб их со стола в печку, с минуту смотрел, как они занимаются.

Всё. Это было последнее из насущных, требующих немедленного участия дел.

Дальше я наконец занялся собой, и, честно говоря, давно пора было.

Отправился в помывочную. Первая партия казаков заняла баню, поэтому воспользовался душевой. Отмывался долго и остервенело, потому что креозот, оказывается, въедается в кожу не хуже угольной пыли. Волосы пропахли насквозь, а тулуп, в котором я изображал возчика Иванова, вообще было проще сжечь.

Потом вернулся в контору, поднялся на второй этаж к себе в комнату. Селиванов притащил горячего чаю с мёдом и пирогов.

И вот тут меня накрыло.

Организм, который честно терпел мороз, мешки, шпальный двор и активную подготовку к операции по «захвату» казаков, наконец сообразил, что опасность миновала. Голова стала пустой, руки — чужими, а топчан вдруг оказался самой удобной вещью на свете.

Часы показывали половину второго.

К семи мне надо быть у Ковальского. В приличном виде, с ясной башкой и готовыми ответами на вопросы про производство, объёмы и поставщиков меди. Потому что там будут люди с деньгами, а такие люди чужой усталости не прощают.

Значит, четыре часа сна. Больше не выйдет. И то хорошо.

Я плюхнулся на топчан и в одно мгновение, без всяких посторонних мыслей, вырубился.

Проснулся я оттого, что прямо во сне почувствовал — пора. Открыл глаза и понял, что выспался, хотя по всем законам природы должен был дрыхнуть до утра. Жаль, пока не могу позволить себе такую роскошь.

Полежал немного, прислушиваясь к себе.

Голова работала. Тело, правда, ныло всеми мышцами разом и очень настойчиво напоминало, что утром князь Арсеньев таскал на горбу десять мешков гаоляна. Особенно возмущалась поясница. Но в целом состояние было вполне рабочее.

За окном стучали топоры. Причём не в одном месте, а сразу в трёх или четырёх. Стучали азартно, вперемешку с криками и матом.

Судя по звукам, общинники мои пахали как проклятые.

Я оделся, спустился вниз и вышел на крыльцо.

Начало пятого, а на дворе уже темнеет. Маньчжурский декабрь, чтоб его. Не успеваешь толком насладиться морозным днем, как солнце сваливает за горизонт и до утра больше не показывается.

Только вот мои доблестные общинники плевать хотели на какие-то там сумерки

Селиванов велел зажечь всё, что может давать свет. По двору висели керосиновые фонари, штук пятнадцать, не меньше. Их растащили на верёвках между постройками, повесили на воротные столбы, подтянули к стройке. Света они давали прилично, образуя большие желтые пятна на снегу. И в этих пятнах вовсю копошился народ.

За то время, что меня не было, двор изменился до неузнаваемости.

У восточного забора, за цехом, кипела основная стройка. Штабеля горбыля разобрали подчистую и растащили в стороны. На расчищенном месте уже лежали продольные брусья, и на них ставили стойки. Человек двадцать копошились там, добрая половина