КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
Настоящая функция мысли – найти средства, способные удовлетворить наши нужды и осуществить желания.
Бретоновский сюрреализм, равно как и архитектурный функционализм, скорее озабочены функционированием, чем функцией мысли, и даже само её функционирование они извращают, хотя начинали-то они с идеалистических основ. И всё же, неужели в том определении, которое дал сюрреализму Бретон, мы не можем найти ничего полезного?
Экспериментируя, мы стараемся позволить мысли выражаться спонтанно, без какого бы то ни было контроля со стороны разума. Благодаря этой иррациональной спонтанности мы находим источник жизненной силы бытия. Цель наша – передать жизни бразды правления, избавившись от верховенства разума, которое и раньше было, и до сих пор остаётся лишь идеализированной формой буржуазного господства.
Но в отличие от Бретона, мы полагаем, что где-то за ложными нравственными или эстетическими, метафизическими представлениями, которые никак не согласованы с жизненными устремлениями человека, существует истинная материалистическая нравственность и истинная материалистическая эстетика. Первая представляет собой инстинкт, связанный с нашими потребностями, а вторая выражает наши чувственные желания. И именно для того, чтобы высвободить истинную нравственность и истинную эстетику, нам и требуется автоматизм.
Чтобы понять природную эстетику и нравственность, следует осознать их внутреннюю диалектику. Ни благо, ни зло, ни красота, ни уродство сами по себе не существуют. События, действия и предметы обретают нравственные или эстетические свойства лишь только в их связи с целесообразностью.
Нравственный закон – это закон наших потребностей: нужно – не нужно. Деятельность – это благо лишь тогда, когда она нам нужна; пассивность, бездействие становится благом лишь тогда, когда оно нам нужно. «Благо» без потребности – это зло. Для человека, бредущего по пустыне, вода – благо. Для человека, которого пытают, заливая ему воду в рот, вода – это зло.
Человеку выгодно помогать тем людям, чья деятельность для него благоприятна, и точно так же ему выгодно вредить тем, чьи действия идут вразрез с его интересами. Этого-то и не понимают индивидуалисты и в своём же индивидуализме противоречат собственным интересам. И уж подавно это невдомёк религиозным фанатикам, которые присовокупляют к индивидуальным нравственным принципам некую «коллективную», туманную, божественную, нечеловеческую мораль.
Эстетика – это разнообразие необходимостиЭстетический закон – это закон наших желаний, которые обогащают и разнообразят узко очерченную тему человеческой нравственности. Потребность диктует: «Тебе нужна пища», а эстетика говорит: «Существует тысяча разных способов поесть». Нравственность: «Тебе нужна женщина». Эстетика: «К какой женщине ты испытываешь желание?»
Поэтому цель у искусства в первую очередь нравственная и только потом эстетическая – даже тогда, когда желание превращается в потребность! Мы переходим от общего к частному, от потребности к желанию, от нравственности к эстетике. На худой конец, мы можем удовлетворить потребность без желания, но вот желание без потребности – никогда.
И наоборот, для представителей высшего класса искусство, как и жизнь, – это прежде всего эстетика. Нравственность они воспринимают как критическое следствие эстетики.
Для буржуазии эстетика и нравственность не только различаются, но и находятся в драматической ситуации. Для материалиста же они связаны и воплощены в диалектической ситуации.
Эйлер Билле. Опыт приходит из жизни
Для творца разучивание гамм – пустая трата времени. Живописцу и скульптору особенно важно самовыражаться как можно более непосредственно.
Академический канон гласит: «Это этюд. ЗАВТРА я создам произведение». Но художник творит СЕГОДНЯ.
Если форму самовыражения приходится ВЫБИРАТЬ, значит, её нет. Ритм стихотворения, живописный ритм, музыкальный ритм – все они должны идти изнутри, от художника, точно виноградная лоза, вьющаяся по стене.
Мы не создаём стиль, мы находим выражение для содержания. И лишь когда произведения выбрасывают на компостную кучу или в музей, только тогда можно обнаружить в них какой-то стиль.
Чтобы заниматься плагиатом, нужно бояться чужого влияния. Плагиатор хватается за спасательный круг вместо того, чтобы принять богатства и возможности жизни. Космополит без лица не способен испытать на себе чьё-то влияние, как не способен он и на кого-то повлиять.
Мы ходим в учениках до тех пор, пока не поймём. Когда Пикассо удалось постичь кубизм, он больше с ним не расставался: он с ним слился. И таким образом он от кубизма освободился. На почве кубизма суждено было взойти новым побегам.
Существуют статичные художники. Они сами себя замуровали. Как те алхимики, что пытались добыть золото. Но только у настоящих алхимиков нет-нет да и затрепещет сердце при мысли о новом сплаве. А замурованные художники ни шагу в сторону от своих изысканий не ступят, потому и золота им не видать.
Мишель Коль. К символической архитектуре
Этот век стал свидетелем радикальных, ошеломляющих изменений, затронувших форму выражения идеала в живописи и скульптуре, однако ему ещё только предстоит увидеть истинную революцию в области зодчества. Такое запаздывание вполне естественно для капиталистического и буржуазного общества: художественные революции там всегда начинаются в тех сферах искусства, которые меньше всего подчинены материальным обстоятельствам и экономическим условиям. Ведь ни для кого не секрет, что для становления архитектуры необходимо сочетание определённого количества ключевых факторов, и самыми труднодостижимыми оказываются именно экономические. С другой стороны, известно, что, ввиду длительности и стоимости строительства, эволюция среды обитания происходит медленнее всего, а привязанность человека к формам, в которых увековечен его жизненный опыт, только ещё больше замедляет процесс. Учитывая, что само существование новой архитектуры напрямую зависит от закона спроса и предложения, несложно понять важность распространения принципов, лежащих в основе наших исследований.
Э. Якобсен. Литография. Иллюстрация из 1-го выпуска “Cobra”
Чтобы задать этим исследованиям временны́е рамки, нам кажется нелишним обрисовать в нескольких словах тот путь, который проделала архитектура за последние пятьдесят лет.
Разрыв между искусством и общественностью, наметившийся на заре импрессионизма, похожим образом затронул и интересующую нас область. Общество, практически слепо следуя идеям официальных представителей Искусства, хватается за прошлое в попытке осовременить его и адаптировать под новые веяния. Вот явное свидетельство несвободы и отсутствия смелости в творчестве. Такой откат назад тем более смешон, что нынешние псевдоноваторы якобы сохраняют сакральные формы, а сами тайком, прячась от посторонних глаз, используют новые материалы.
В градостроительстве ситуация ещё более катастрофическая, поскольку проблема здесь гораздо масштабнее, и она самым непосредственным образом отражается на физических и психических аспектах жизни. Ведь действительно, люди вполне могут жить в уродливом городе, если все его функции продуманы и спланированы с учётом материальных требований современности. И точно так же в городе-музее мы можем мириться с большим количеством весьма ощутимых неудобств просто потому, что нас подкупает визуальная эстетика.
Но увы, как правило, в большинстве наших городов и сёл не бывает жизни без разрушений, которые приносит с собой человек двадцатого столетия. С появлением машин город