Боги выше королей - Сергей Анатольевич Артюхин

Сантьяго смотрел на изображение и неожиданно подумал не о Панаме, а о собственном отце — о том, что он никогда не увидит его выпускной. Потом пришли мысли о матери, о сестре и о грязи, забившей рот.

О холоде… И о женщине из фонда, которая пришла к тётке через несколько месяцев после того, как закончились похороны.

Кто-то рядом сказал:

— Если бы не он, нас здесь вообще не было бы.

Никто не возразил — потому что это было буквально правдой.

— Мой брат работает на стройке метро, — сказал один мальчик. — До этого угонял машины.

— Моей матери фонд операцию оплатил…

— Моего дядю после армии взяли в охрану…

— У нас дом построили после наводнения…

Истории посыпались одна за другой, а Сантьяго молчал: ему не требовалось рассказывать свою: все и так знали.

В общежитии дети знали друг о друге многое — если не всё.

Разговор как-то свернул к Панаме и тому, почему эль Патрон вообще выжил.

И вот здесь разговор стал другим: сначала шутили про то, что эль Патрон, наверное, настолько упрямый, что даже смерть решила не связываться, про то, что у Господа просто не нашлось достаточно роскошного гроба.

А потом шутить перестали, когда девочка по имени Исабель, дочь женщины, работавшей уборщицей, сказала:

— Папа Римский погиб.

Тишина.

— И генерал Торрихос погиб, — кто-то кивнул. — Рядом с ним погибли охранники…десятки людей… А он нет.

Сантьяго поморщился:

— Это ничего не доказывает.

Исабель посмотрела на него.

— Ты же сам веришь в Бога.

— Верю.

— Тогда почему Бог спас именно его?

Вот на этот вопрос инженерного ответа не существовало.

Нет, можно было рассказать про расстояние до эпицентра, про толстую колонну и распространение ударной волны, про вероятности в распространении поражающих элементов…Да даже про реакцию телохранителей — вот только Сантьяго никаких подробностей не знал, и уж тем более настолько детальных.

Но было известно, что Пабло Эскобара пытались убить много раз. И каждый раз он выживал там, где не должен был. Слишком много случайностей.

Человеку вообще свойственно видеть смысл там, где числа предлагают только вероятность — особенно если этот смысл ему нравится.

— Может, потому что он ещё нужен, — сказал кто-то из темноты.

Вот эта фраза осталась.

На следующий день её повторили в столовой.

Через два дня — в младшем корпусе.

К концу недели Сантьяго услышал её от двенадцатилетнего мальчика, который точно не присутствовал на собрании.

Он ещё нужен .

Сначала — Колумбии, потом — Латинской Америке, потом — миру.

Потом формулировка изменилась: Бог оставил его, потому что он ещё нужен.

Никто не мог сказать, кто первым добавил во фразу Бога.

* * *

Сантьяго начал ходить на вечерние собрания постоянно и сам себе он объяснял это просто: там находились его друзья, они обсуждали свою жизнь, школу, будущее, президентскую программу университетских стипендий… Даже создание молодёжных спасательных отрядов, которое Сантьяго особенно хотел предложить руководству.

В общем, ничего плохого.

Вот только постепенно собрания приобретали форму.

Появился небольшой стол, на котором стояла фотография Пабло Эскобара.

Потом кто-то поставил крест. И вот здесь Сантьяго впервые почувствовал неловкость.

— Это уже перебор, — и крест убрали.

На два дня… А потом вернули, не рядом с фотографией — чуть выше, так казалось правильнее. И здесь почему-то чувства неловкости уже не возникало.

Потом появился обычай пропевать первый куплет гимна… А потом один из старших — и порой это был сам Сантьяго — читал несколько фраз из выступлений Эскобара.

Чаще всего про образование, про бедность, про то, что ребёнок не виноват в месте своего рождения. Иногда — про новую Латинскую Америку.

Эти цитаты им и раньше постоянно давали на уроках, вот только теперь дети выбирали их сами.

Потом Исабель завела большую тетрадь и начала туда переписывать «лучшие слова Пабло». А через неделю тетрадей стало четыре штуки — по количеству девочек в их небольшой группе. А затем такая появилась у каждого.

Кто-то назвал сборник Libro de Pablo. Книга Пабло.

Сантьяго засмеялся, услышав название.

Потом перестал.

В одной из тетрадей он увидел фразу, которую помнил с двенадцати лет:

«Бедность — не вина ребёнка. Вина лежит на обществе, которое решает, что он не должен получить шанс вырваться».

Сантьяго не знал, говорил ли Пабло именно так, возможно, слова вообще когда-то придумал школьный методист — это не имело значения, потому что для него они были правдой.

Потом как-то раз он сам выступил, хотя и не планировал — просто разговор зашёл о том, что они должны делать после школы. Кто-то хотел работать в полиции, кто-то стать врачом, кто-то — учителем.

Сантьяго поднялся.

— Я буду инженером.

Все это знали.

— И спасателем.

Тоже знали.

Он посмотрел на портрет Эскобара.

— Когда погибла моя семья, наш дом стоял там, где вообще нельзя было строить дома. И все это знали. Муниципалитет знал. Политики знали. Никому не было дела.

Говорить оказалось неожиданно тяжело.

— Потом гора поехала, и они приехали фотографироваться.

В помещении стало очень тихо.

— А люди эль Патрона пришли потом. Не на камеру. Они забрали меня сюда, — Сантьяго сглотнул. Даже много лет спустя комок в горле формировался мгновенно.

— … Я не знаю, святой он или нет. Но если Бог вообще даёт людям какие-то задачи… наверное, Пабло свою получил.

Сантьяго сел.

Ему аплодировали стоя — и именно тогда он впервые почувствовал не неловкость.

Гордость.

* * *

Официальная школьная система заметила происходящее.

Конечно, заметила — было бы странно, если бы десятки педагогов не увидели, что половина старших классов ходит с одинаковыми значками, а по общежитиям распространяются самодельные сборники цитат президента.

Но реакция оказалась не той, которой Сантьяго опасался. Их не разогнали.

Учителей вообще поставили в довольно идиотское положение.

Годами детям объясняли, что Пабло Эскобар является создателем новой Колумбии, проводили дни фонда. Годами вывешивали его портреты.

На выпускных говорили о долге перед человеком, который дал им образование, а лучшим ученикам президент лично вручал дипломы.

Во время выборов старшие классы готовили стенды с его политической программой.

Приезжавшие чиновники регулярно рассказывали, что именно поколение учеников фондов должно стать «поколением Эскобара» — инженерами, врачами, офицерами, преподавателями новой страны.

А теперь требовалось объяснить подросткам, что любить президента можно…но не настолько.

Граница выглядела искусственной… Но преподаватели пытались.

Священник говорил о том, что нельзя путать уважение к человеку с