Плохиш и красотка - Фэя Моран

— Твою мать, — бросает он.

И уходит.

А я все еще не двигаюсь. Даже когда его шаги исчезают, а мама продолжает кричать, остаюсь лежать под кроватью, вдыхая пыльный воздух.

Я лежу так долго, что у меня немеет рука. Потом очень медленно высовываюсь и слушаю.

Если совсем тихо — это не всегда хорошо. Обычно именно в такой тишине происходит самое страшное. Иногда после нее мама заходит ко мне среди ночи. Садится на край кровати, гладит меня по волосам и плачет. Я не понимаю, из-за чего она плачет, но мне становится ее жаль. Даже если она меня не любит, мне всегда ее жаль.

Ее пальцы путаются в моих волосах, иногда больно дергают, но я никогда не шевелюсь.

— Прости меня, милая, — шепчет она. — Прости. Я все исправлю. Слышишь? Завтра все будет по-другому. Мы уедем. Я брошу. Я клянусь тебе. Я же твоя мама. Я должна…

Она всегда не договаривает.

Потому что через секунду может схватить меня за подбородок и зло прошипеть прямо в лицо:

— Только не смотри на меня так, будто ты лучше меня. Поняла? Не смотри!

На потолке черное пятно, похожее на птицу с распахнутыми крыльями. Я смотрю на него, когда особенно страшно. Если долго смотреть, кажется, будто птица может вылететь через трещину и забрать меня отсюда.

Однажды я даже собрала пакет. Туда поместились мятая футболка, ложка, потому что вдруг пригодится, и немного печенья, которые мне удалось найти на кухне.

Я сидела с этим пакетом на кровати и ждала, когда настанет утро. Потом уснула.

А утром мама нашла пакет и так сильно ударила меня по губам, что я весь день чувствовала вкус крови.

— Еще раз попробуешь сбежать, — сказала она, тяжело дыша, — я убью тебя. Поняла? Ты без меня сдохнешь через день. Кому ты нужна?

Я кивнула. Может, она была права.

Мне тогда казалось, что взрослые всегда правы, даже когда от них пахнет горелой ложкой, даже когда у них дрожат руки, даже когда они забывают кормить тебя, а потом обвиняют, что ты съела слишком много хлеба.

На кухне снова шум. Потом плач мамы.

Я сажусь на кровати, прижав одеяло к груди. Когда мама плачет, я всегда думаю, что надо к ней пойти. Вдруг она умрет? Вдруг, если я сейчас ее обниму, она станет обратно моей мамой?

Настоящей.

Той, которую я почти не помню.

Я спускаю ноги на ледяной пол, дохожу до двери и совсем чуть-чуть приоткрываю ее. Из коридора тянет холодом и сигаретной вонью. Свет на кухне горит. На стене дрожат длинные тени.

Мама сидит на полу у стола. У нее размазана тушь под глазами. Волосы грязные. Она держит себя за локоть и раскачивается взад-вперед. Перед ней валяется перевернутый стул. Она поднимает голову и видит меня.

И в эту секунду я даже не знаю, что страшнее всего — когда она не видит меня совсем или когда видит вот так.

— Что тебе надо? — хрипит она.

Я стискиваю пальцами дверной косяк.

— Я… я услышала тебя.

— И что?

Я молчу.

Надо было не выходить, остаться в кровати и, может, стать еще тише и меньше, почти невидимой. В эти моменты я жалею, что не умею становится невидимкой, как в фантастических фильмах.

Мама смотрит на меня долгим мутным взглядом. Потом ее лицо ломается, как будто она сейчас заплачет опять.

— Иди сюда, — шепчет она.

Я подхожу, хотя понимаю, что может стать больно, если она сорвется и снова ударит меня по лицу. Однажды она ударила так сильно, что у меня стало темно в глазах.

После этого случая я начала представлять, что мне стало бы легче жить, если бы я тогда ослепла. Не видеть то, во что превращалась мама.

Она тянет ко мне руки и прижимает меня к себе. Я чувствую ее запах.

— Ты же не бросишь меня? — шепчет она мне в волосы. — Скажи, что не бросишь.

Мне страшно. Но я говорю:

— Не брошу.

Если сказать правду, тогда мир совсем развалится.

Она начинает плакать мне в плечо. И я стою, не двигаясь, и глажу ее по спине ладонью, будто это я здесь взрослая.

За окном темно. До утра еще очень далеко.

Я уже знаю, что не засну. Буду лежать с открытыми глазами и слушать каждый скрип. Потому что ночью нельзя расслабляться.