Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

Мир на мгновение замер вокруг меня, так сильно потрясла меня эта новость, я стал задыхаться и тяжело дышать, пугая своим состоянием брата Геннадия.

— Ученик⁈ Что с тобой? Тебе плохо?

Перед моим лицом пронеслась наша первая встреча с отцом Каллистом, его уроки, забота обо мне, хотя сам он не хотел её показывать, но я видел, она была, не могла не быть!

Отрезая от своего сердца очередную частичку чего-то важного, я огромным усилием воли загнал горе, постигшее меня куда-то глубоко, в дальнюю часть сердца и успокаиваясь, взял себя в руки.

Перекрестившись, я поднял на брата Геннадия печальный взгляд.

— Когда я могу с ним проститься?

— Я позову, — он печально вздохнул, — сам приду за тобой.

— Спасибо брат, — снова перекрестился я и вернулся к работе.

* * *

После обедни за мной пришёл, как и обещал, брат Геннадий, но повёл меня не сразу в храм, а сначала туда, где отца Каллиста готовили к погребению, и там я в последний раз увидел его лицо. Улыбка, о которой монах говорил мне утром, никуда не делась, она так и застыла на губах старика, тихая, та самая, которую я знал, и я смотрел на неё, пока братья не надвинули ему на лицо куколь, потому что великосхимника погребают с закрытым лицом, облачённым в аналав и куколь великой схимы, так что видеть его лицо после этого я уже не смог.

Его обрядили не как мирянина, а как монаха, в полное иноческое облачение, и поверх всего обвили мантией крест-накрест, так что старое тело оказалось, как бы спелёнуто. Гроба не было — здесь, на этой горе, братию хоронят без гроба, обвитой одной мантией, кладут прямо в землю, а спустя годы кости переносят в костницу; и старца положили на низкий одр, чтобы также предать земле, и я не стал ничего спрашивать, чтобы не нарушать тишины.

Следуя за его телом, я перешёл в храм, который вскоре стал наполняться братьями Великой Лавры, затем подошли старцы-изографы, что оценивали мои работы, потом прибыли другие монахи из ближних монастырей, видимо узнавших, что умер последний ученик тех, кто ещё помнил руку Феофана Грека. Все занимали свои места по определённому порядку, старшие саном ближе к усопшему, а послушники и трудники стояли дальше.

Мне же пришлось остался в притворе, поскольку по-другому быть не могло, и хоть мне прямо никто не указывал, где стоять, напротив, отец Феодул, проходя мимо, коснулся моего плеча, и в этом лёгком прикосновении было больше, чем в любых словах соболезнования или утешения, я всё равно знал, что дальше мне было нельзя пройти.

Я был латинянином, неправославным, и то, что было здесь, не было моим, поэтому я мог лишь стоять и смотреть издалека, как другие прощаются с отцом Каллистом. Между мной и телом старика, который стал мне ближе всех на этой горе, лежала граница, которую нельзя было перешагнуть, и проходила она не по каменному полу храма, а по вере, которая слишком сильно разделяла людей вместо того, чтобы их объединять.

Началось отпевание, и обиднее всего было то, что я понимал каждое слово. Я знал этот язык лучше многих из тех, кто стоял сейчас впереди меня, ближе к усопшему и в этом была особая горечь. Знать всю службу наизусть и стоять при этом молча в притворе оказалось тяжелее, чем если бы я ничего не понимал вовсе.

Братья пели без какого-либо музыкального сопровождения, одними голосами, и низкий гул пения разносился по куполу храма, заставляя меня иногда вздрагивать. Кадили так, что всё вокруг заволокло сизым дымом, так что обвитая мантией фигура старца то проступала, то скрывалась в этом дыму, показывая, что он находится уже там, за границей жизни и смерти.

Я смотрел, как один за другим братья подходят приложиться к нему в последний раз, каждый кланялся и отступал, проводив того, с кем прожил под одним небом долгие годы, и я лишь смотрел, потому что они имели право подойти, а я нет.

И тогда я простился с ним так, как мог. Стоя у задней стены, в чужом дыму, под пение, которое понимал лучше, чем мне хотелось бы, я про себя, на латыни, на языке, которого здесь не понял бы никто, читал то, что читают над усопшими у католиков.

— *Requiem aeternam dona ei, Domine,

et lux perpetua luceat ei.

Requiescat in pace.

Amen.

Я не знал, верю ли я в Того, к Кому отправляю эти слова, и не знал, есть ли разница, греческим обрядом или латинским помянул старика, но я знал, что он один на всей горе разглядел во мне не дерзость, а голод, и не испугался его, а взялся утолить. И если есть хоть что-то после жизни, то пусть моя чужая, неправильная, латинская молитва всё же дойдёт туда, куда ушёл он.

Слёз у меня в глазах не было, но, когда старца стали уносить, чтобы предать земле там, где хоронят братию, я низко, до самого пола поклонился ему вслед, и поклон этот был не латинский и не греческий, а просто поклон ученика учителю, единственное, что не требовало ничьего разрешения и не знало никаких границ.

Когда братья ушли с телом, я ещё долго стоял в опустевшей притворе, в оседающем дыму, и думал о том, что вот и закрылась ещё одна дверь, после которой на этой горе меня больше ничего не держит, теперь уже окончательно.

* * *

— *Покой вечный даруй ему, Господи,

и свет непрестанный да светит ему.

Да упокоится в мире.

Аминь.

23 февраля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Бенедетто Деи шёл к складу Медичи в скверном настроении, какое всегда нагоняла на него галатская зима, когда сырость поднималась прямо от воды и пробиралась под плащ так, что не спасали ни мех, ни тёплое вино перед выходом. Шёл он сюда только потому, что вся Галата чесала языками об этом складе, а человеку его склада ума непонятные вещи, не давали спокойно спать по ночам.

А непонятностей было более, чем предостаточно. Молодой Медичи, вместо того чтобы открыть филиал банка, или хотя бы вести себя, оправдывая громкое имя семьи, купил лучший дом в Галате с пристанью и складом, который и так был одним из лучших на берегу, и вместо поиска достойных купцов, которым можно этот склад сдавать, получая за