Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов
Джентиле медленно переводил взгляд с одной стороны комплекса на другую. Там, где ещё вчера он видел отдельные здания и аллеи, теперь виделось только одно огромное бело-розовое пространство, внутри которого угадывались лишь очертания построек. Только сейчас стало ясно, что миндаль высаживали в определённом порядке и не для украшения дорожек. Все эти годы вокруг Собора создавали единое пространство, которое должно было оживать всего на две недели в году, а затем снова становиться обычным большим садом. Также ему отчётливо стало понятно, что подобное мог придумать только художник, который создал не какие-то отдельные строения и деревья, а один яркий и запоминающийся на всю жизнь образ, который было просто невозможно забыть или выкинуть из памяти.
И смотря на то, как многочисленные паломники вокруг него крестятся, стараясь внимательнее рассмотреть, как и он всё вокруг, и главное запомнить, Джентиле стал догадываться и о втором, невидимом слое для всех, этого внезапно случившегося в Аликанте чуда.
В этот момент с моря поднялся лёгкий ветер. Он прошёл через весь комплекс, и тысячи цветущих деревьев качнулись почти одновременно. Бело-розовые лепестки сорвались с ветвей и поднялись в воздух. Сначала их было немного, но с каждым новым порывом становилось всё больше. Они кружились над дорожками, опускались на белый камень Собора, ложились на крыши галерей, на воду фонтанов, на тёмные одежды монахов, плечи паломников и головы детей, которых родители подняли повыше, чтобы те лучше рассмотрели всё вокруг.
Многие подняли лица вверх, чтобы это лучше рассмотреть, кто-то из женщин заплакал, кто-то из мужчин стал быстро перекрестился, а кто-то, наоборот, снял шапку и молча смотрел, как ветер несёт лепестки и словно благословение Господне, опускает их на плечи и головы стоящих внизу людей.
Джентиле тоже поднял голову. Ветер продолжал идти со стороны моря, и над деревьями всё время возникали новые бело-розовые потоки лепестков, которые медленно проплывали между куполом Собора, колокольнями и крышами монастырей, прежде чем снова опуститься на землю.
Он ещё несколько мгновений молча смотрел перед собой, затем повернулся к брату.
— Джованни.
— Что? — тот сам был поражён окружавшей его красотой, так что ответил не сразу.
— Бумагу и уголь, — попросил его Джентиле.
Брат посмотрел на него, потом снова на Соборный комплекс и сразу понял, о чём идёт речь.
— Сейчас, брат.
Он развернулся и бегом направился обратно домой, чтобы принести требуемое, а Джентиле так и остался стоять на месте, не сводя глаз с цветущего Собора, понимая, что если не успеет сделать хотя бы первые наброски сегодня, то потом уже никогда не сможет в точности восстановить увиденное.
* * *
20 февраля 1465 A. D., Святая гора Афон, Великая Лавра, Османская империя
Отец Каллист и отец Феодул изнывали от любопытства, хотя внешне этого не показывали, так что я в отместку за то, что это явно они стырили у меня с пола лист с глазами, неужели они думали, что я не замечу этого со своей идеальной памятью, укутал доску и не показывал им её до того момента, пока не собрались все те самые восемь старцев, что в прошлом году хвалили мою мёртвую работу.
Когда все расселись, я молча раскутал доску и с поклоном преподнёс её первому старцу, который сидел с краю стола, и отошел на середину зала, замерев там, чтобы выслушать их общий вердикт.
На этот раз не было ни радостных вскриков, ни хвальбы, ни даже ругани, икона молча переходила из рук в руки среди них, было только слышно, как отец Феодул, тихо рассказывает отцу Каллисту, что на ней написано. К нему она в конце концов и пришла, и он, потянулся к доске, коснулся её сухими пальцами и долго не отнимал руки.
Наконец отец Феодул, видя, что никто из старцев не осмеливается говорить, сам обратился ко мне.
— Твоё обучение изографии окончено Ученик, займись делом, которое ты обещал нам после этого. В Великой Лавре тебе выделили место в библиотеке, начни сверку наших книг с Александрийским кодексом, а потом начни переписывать Ватиканский, с любыми вопросами подходи ко мне.
— Слушаюсь отче, — вздохнул я и показал на икону, — могу я попросить у вас только одну вещь?
Тот кивнул, с интересом посмотрев на меня.
— Я понимаю, что икона теперь принадлежит горе Афон, но могу я написать небольшой образ, с неё, себе на память? Что я был здесь, что учился у вас? Для меня это очень важно.
Старики за столом переглянулись и отец Каллист ответил мне.
— Это именно то, что я бы хотел услышать от тебя Ученик, — улыбнулся он, — конечно, делай образ, мы тебе дозволяем.
Отец Феодул кивнул, подтверждая слова мастера, и я низко поклонившись всем, вышел, понимая, что каким-то непостижимым образом всё же смог их удивить, если мне не сказали ни хорошего, ни плохого слова о моей работе.
«Что же, теперь нужно будет прекратить скрывать свою настоящую скорость по переписыванию и побыстрее всё здесь закончить, — решив задачу, заданную мне Мануилом Панселином, я очистил голову оттого, что меня беспокоило и ради чего я сюда приехал, и можно было со спокойной душой возвращаться к проблемам, которые меня ждали вне горы Афон».
Идя к себе я думал, что подобным методом мог нарисовать и другие иконы, измерив и уловив жизнь с других образов на фресках Мануила Панселина, но вот только путь для этого, если только ты не являешься мастером, который пишет душой и сердцем, был настолько сложным и долгим, что у меня на это просто не было времени.
«Моя принцесса, я лечу к тебе!», — широко улыбнувшись, но конечно же только строго внутри себя, моё смирение никуда не делось, я поспешил в Протат, чтобы дотемна забрать свои вещи, наброски, кисти и краски, и переехать в Великую Лавру, теперь уже похоже до конца моего нахождения здесь.
* * *
21 февраля 1465 A. D., Святая гора Афон, Великая Лавра, Османская империя
Наутро, ко мне в библиотеку тихо вошёл брат Геннадий, и чтобы не потревожить старцев, сидевших за работой, той же, что был занят и я, подошёл ко мне и наклонившись, тихо сказал.
— Ночью скончался отец Каллист, умер во сне и братья нашли его утром в келье с улыбкой