Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

Наступил вечер, когда на постоялый двор явился Филарет.

— Вот ты где. И, конечно, ещё не знаешь.

— Чего не знаю?

— Произошёл несчастный случай.

— Где? Кто-нибудь пострадал?

— Слава Создателю, не сильно.

— Да что случилось?

Слушая рассказ Филарета, Гагарин бледнел на глазах.

— Как она? Где она?

— Она в своей комнате. Доктор уже приезжал. Она лишь ненадолго потеряла сознание. У Анастасии Васильевны болит голова, но доктор уверен, что через день-два она будет совершенно здорова. На её счастье, к пруду вышли браконьеры и нашли её без чувств.

— Нужно срочно закладывать экипаж!

— Думаю, с Анастасией Васильевной вы увидитесь утром. С ней всё в порядке, и ночной визит несколько… неприличен. А вот в усадьбу Мелецких нам придётся проехать.

— Но почему ты… откуда ты узнал?

— Натали Засекина вполне достойна своей кузины. Отправила посыльного с запиской на моё имя в монастырь.

— Но почему тебе?

— Потому что тебя она рассматривает в качестве потенциального жениха. Зачем писать тебе о случившемся с Мичуриной?

— Потому что я прислан для расследования!

— И снова повторю: писать тебе совершенно неприлично для княжны Засекиной. Тебя известят её родители, думаю, не позднее чем завтра утром.

Слухи о случившемся с Настей взбудоражили округу. Теперь разговоров будет на полгода. Причём не столько жалели девушку, сколько не могли поверить, что убийства совершал благочестивый и благородный Григорий Андреевич Захаров.

Тем не менее Насте присылали цветы, и первым был букет от князя Гагарина. Правда, ещё два дня княгиня никого к ней не пускала. А девушка не могла дождаться встречи, хотя и понимала, сколько всего ей выскажут Павел с Филаретом, — желание рассказать всё в подробностях было сильнее.

— Как ваша голова? — поинтересовался князь, когда девушка наконец вышла в гостиную — бледная и испуганная.

— Всё в порядке. — Настя пошатнулась и упала в кресло.

Удивительно, что они с Филаретом немедленно не высказывают всё, что думают о её безрассудном поведении! Хотя… вот в этом конкретном случае она не сделала ничего, чтобы оказаться в опасной ситуации. Всё случилось само собой.

— Вы уже знали, что за убийствами трёх девушек стоит Захаров?

— Знали. И не только трёх. Просто смерть дворовых девок никого не интересовала, и мы можем лишь догадываться, что и они пострадали от его руки.

— Почему вы его не обвинили?

— У нас не было доказательств. Вернее, все они были просто словами. Серебряные спицы в экипаже, трость с головой орла — это ничего не даёт. Слова кузнеца и мальчика из Серафимовска.

Медальон… Если бы она не забыла его отдать… хотя какой от него прок… помог. А значит, не стоит рассказывать, как она оплошала.

И всё же рассказать пришлось. Иначе не объяснить, из-за чего всё случилось? Ведь она на Захарова даже подумать не могла. И, между прочим, если бы Гагарин или Филарет сказали ей о подозрениях, она бы не вляпалась в такую историю.

— Мы нашли дневник Софьи. В тот вечер она собиралась убежать с Захаровым. Но это было только её желание. Сам Захаров, судя по тому, что он сказал вам, делать этого не собирался.

— Неужели Мелецкий отдал вам дневник? А самое главное — кто меня спас, кто выстрелил в Захарова?

— Аркадий Владимирович.

— Что?

— Мелецкий давно искал дневник дочери, надеялся узнать хоть что-то. Смотрите, какую цепочку вы запустили: вы с Наташей нашли спрятанный дневник, он оказался в руках Мелецкого, и помещик всё понял. Если бы та ночная встреча Софьи закончилась хорошо, Захаров рассказал о ней Мелецкому. Так что он не сомневался, кто виноват в смерти его дочери. Потеряв дневник в тот вечер в усадьбе вы спасли себе жизнь.

— Но почему он не поехал к Захарову и не убил его?

— Во-первых, потому что ходил он плохо и не перенёс бы такой поездки. Во-вторых, не был окончательно уверен и не хотел допускать ошибки.

— Это он сам вам рассказал?

— Э… Анастасия Васильевна… Дело в том, что Мелецкий… застрелился, вернувшись в усадьбу.

— О, Боже! Как же это?

Филарет достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, исписанный дрожащим, еле разборчивым почерком.

— Он оставил записку. Мы нашли её на столе, под пресс-папье. Думаю, вы заслужили узнать…

Иеромонах развернул лист и прочитал вслух:

«Тому, кто найдёт сие письмо.

Я, нижеподписавшийся, Аркадий Владимирович Мелецкий, коллежский асессор в отставке, оставляю сию записку в полном здравии ума и твёрдости памяти. Жизнь моя отныне не имеет ни цели, ни смысла, и я добровольно отхожу ко Господу, дабы соединиться с дочерью моею Софьей, коей не уберёг и не защитил.

Два года я влачил существование в тягостных сомнениях. Два года не ведал, кто лишил жизни мою девочку. Подозревал — но не смел поверить. Ибо страшно помыслить, что человек, коего я принимал в доме своём как родного, способен на такое злодейство.

Григорий Захаров. Ныне я знаю сие с полною достоверностью.

Обретя дневник Софьи — тот самый, что она таила ото всех, — я прочитал последние записи. Она ждала его в ту ночь. Уповала бежать с ним. Верила, что он спасёт её от опостылевшего дома. А он…

Не нахожу слов для того, что терзает мою душу. Гнев, отчаяние, ненависть — всё сие слишком слабые и ничтожные наименования.

Я вознамерился ехать к нему. Хотел собственноручно… но не мог. Ноги мои не слушаются, тело не повинуется. Даже верхом не могу — упаду, шею сломаю, а он останется безнаказанным. А я не имел права умирать, не свершив отмщения.

Но сегодня Господь послал мне знамение. Мелешка, верный мой слуга, прибежал в великом страхе и поведал, что видел чёрный экипаж Захарова у леса, возле старого пруда. Что сам барин Захаров направился к воде. И что там же, в чаще, он приметил молодую женщину, одну, без провожатых. Я не мог допустить новой жертвы. Взял ружьё. Не ведал, дойду ли, успею ли. Но Всевышний даровал мне силы.

Я шёл долго. Опирался на палку, останавливался через каждые десять шагов. Мелешка хотел пособить мне, но я прогнал его — узри нас Захаров вдвоём, он бы насторожился и, чего доброго, скрылся бы.

Я успел. Увидел, как Захаров заводит её в воду. Как она сопротивляется, как борется за жизнь. Как он тянет её на глубину, не внимая мольбам.

Я выстрелил. Руки дрожали, но Господь направил пулю.

Он пал. Она выбралась на берег. Я видел сие собственными глазами.

Ныне я могу отойти с миром. Дочь моя отомщена. Убийца её мёртв.