Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— И?

— И мы нашли архив. — Ковалёв помедлил, отпил ещё кофе. — Бумажный. В подвале, за фальшстеной. Сейф, за которым — ниша, а в нише — четыре коробки. Бумаги, диски, флешки.

— Что в бумагах?

— Документы по схемам вывода активов. Списки платежей, реквизиты, копии договоров, расчёты — то самое, что готовили Костров и Тихонов. Только здесь — собранное. Полное. С подписями.

Вера рядом со мной перестала писать. Я видел, как она побледнела.

— Подлинники? — уточнил я. — И как оформили изъятие?

— Часть в подлинниках, часть в заверенных копиях. Обыск под протокол, с понятыми и видеофиксацией, коробки опечатаны прямо в подвале.

— Чьи подписи?

— Лебедева. Карины — в одном из договоров. Кравченко — в трёх. И ещё — подписи номиналов, которых мы сейчас устанавливаем.

— А Ашот?

— Ашот — обвиняемый. Заключил досудебное соглашение. Под государственной защитой. Местонахождение — засекречено. Он сдал всех и сейчас готовит письменные показания.

— Карина?

— Под подпиской о невыезде. Задержана вечером, отпущена под подписку. Паспорт изъят.

— Кравченко?

— Допрошен ночью. Дал показания. Утверждает, что действовал под давлением Карины. Что не знал о схемах. Что подписывал документы, не читая.

— «Не читая», — усмехнулся я. — Андрей Петрович, у меня в сейфе лежит официальное письмо на бланке «Кравченко и партнёры» с его печатью, где он прямо подтверждает полномочия Карины на отзыв претензии. Всей схемы это не доказывает. Но есть ещё записи его личных визитов и угроз. Копии у вас есть, в понедельник с утра пришлю отдельную подборку именно под его «не знал».

— Присылайте, — кивнул Ковалёв. — Я никому на слово не верю. Если по бумагам подтвердится, что Кравченко прекрасно понимал, что подписывает, его версия развалится до суда.

— Бесчастнов?

— Бесчастнов сотрудничает со следствием с прошлой недели. Его показания — те, что он вам дал, — совпадают с тем, что мы нашли на даче. Подтверждается: Лебедев — исполнитель. Хозяин — выше. Ашот — связующее звено между ними.

Колесо, которое мы с Верой раскачивали неделями — по одному документу, по одному свидетелю, — наконец покатилось с тяжёлым государственным ходом. Такое отзывом иска уже не остановишь.

— Андрей Петрович, — я заговорил медленно. — Вы сказали — «кое-что». Что-то ещё, кроме документов?

Ковалёв не сразу ответил: сначала допил кофе, поставил стаканчик, потом раскрыл свою папку и достал лист — копию с печатью Следственного комитета и подписью эксперта.

— Вот. — Он положил лист на стол между нами. — Отдельная папка. В той же нише, в отдельной коробке, в файле. Личное дело. На одного человека.

Я посмотрел на лист. Копия первой страницы. В правом верхнем углу фотография. Мужчина… лицо спокойное, глаза тёмные, смотрит прямо в объектив.

Это был Громов. Внизу на копии строки: ФИО, дата рождения, место работы, паспортные данные. Всё моё — из прошлой жизни. А в самом низу листа пометка от руки, одним словом, синей шариковой ручкой, с подчёркиванием:

«Устранён».

Я смотрел на это слово. Смотрел долго. Буквы были ровные, выверенные; писала рука, которая не дрожала. У-с-т-р-а-н-ё-н.

— Алексей Дмитриевич, — негромко позвал Ковалёв. — Вы знали этого человека?

Я поднял на него глаза.

— Знал, — сказал я. И тут же понял, что голос у меня сел, и откашлялся. — Знал, пересекались по делам.

Ковалёв посмотрел на меня. Долго. Я понимал, что он мне не поверил.

— Вы пересекались, — повторил он.

— По работе. Громов вёл крупную практику, корпоративные споры. Я — начинал. Иногда оказывались в смежных процессах.

— И всё?

— И всё.

Ковалёв кивнул. Но я видел: отступать он не собирался — просто отложил этот вопрос про запас, до следующей проверки.

— По факту гибели Громова, — заговорил он, — теперь проверяют версию убийства. Идёт расследование. Назначена экспертиза. Материалы ушли в Следственный комитет, они уже приняли к производству.

Я молчал.

— Алексей Дмитриевич, — Ковалёв говорил спокойно, без нажима. — В личном деле Громова есть ваше имя.

«Чего-чего? Быть такого не может! Это может стать просто фиаско… с нихера, причём!»

— Не как коллеги по процессу, — продолжил Ковалёв. — Как… фигуранта. В материалах папки упоминается некий Смирнов. Вы точно были знакомы только поверхностно? Или… однофамилец?

Я заставил себя не отводить взгляд. Смирнов? Не помню я такого в делах Громова. Только с моей памятью это, блин, ничего не доказывало.

— Там есть имя и отчество? — спросил я. — Или только фамилия?

— Только фамилия, — после паузы ответил Ковалёв.

— Смирнов — одна из самых частых фамилий в стране, — сказал я. — В старых бумагах Громова вполне мог быть другой Смирнов. А если имели в виду именно меня… Андрей Петрович, проверьте у экспертов одну вещь.

Ковалёв чуть прищурился:

— Какую?

— Можно ли установить давность записи. Фамилия там была с самого начала или её дописали позже? Я понимаю, точную дату эксперты могут и не назвать. Но если меня решили пристегнуть к старому делу, чтобы выбить из процесса по клинике, эту версию тоже надо проверить.

В кабинете повисла тишина. Только за окном шумела субботняя Пятницкая да в приёмной мерно гудел кулер. Ковалёв смотрел на меня секундами дольше обычного — и наконец сделал короткую пометку в блокноте.

— Проверим, — сказал он. — Если сами что-то вспомните — звоните. В любое время. День или ночь.

— Разумеется, — ответил я. — И если следователю понадобится допросить меня официально — бегать не стану.

Он встал, Вера тоже. Я проводил его до двери, но на пороге он остановился, обернулся.

— Алексей Дмитриевич, — заговорил он тихо. — Я буду ещё вам звонить. И, возможно, ещё спрошу кое о чём. Если что-то вспомните — лучше расскажите. Лучше — мне, чем кому-то другому.

— Понимаю.

— Договорились. До связи.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась. Я стоял в приёмной и смотрел сквозь стекло на мокрый асфальт и серое небо, а перед глазами всё ещё стояла синяя подчёркнутая строчка внизу моего прежнего лица.

— Лёш. — Вера подошла сзади, тронула меня за локоть. — Пойдём в кабинет. В офисе сегодня всё равно работать не выйдет.

Мы постояли в кабинете ещё минут десять, потом молча собрались, заперли сейф и входную дверь и