41 - ый год. Часть 3 - Виталий Егоренков

— На двух грузовиках с взрывчаткой? — саркастически осведомился Прибытько. — Столько здоровых кабанов, с грузом, да и при оружии?

Разумное замечание. Немецкие грузовики хоть и хорошие, но перегружать и их тоже не стоит.

Особенно по нашим русским дорогам.

— Тогда Ветрова оставим при отряде. — решил я. — Ему и здесь работы выше крыши найдётся.

Главразведчик немного нахмурился. Ему хотелось подвигов, борьбы, а то главным образом приходилось таскать для подпольщиков и закладывать в одни тайники взрывчатку, а из других забирать и тащить обратно тушёнку.

Можно было, конечно, нам самим заниматься подрывом железнодорожных путей, не делясь лаврами с минским подпольем, но в этом вопросе лучше не жадничать.

У подпольщиков гораздо лучше дела обстоят с легальными документами и переживаниями по всей Беларуси.

В деревню они едут с промышленными товарами, обратно с дефицитными продуктами.

Припрятать пакет с толовой шашкой в мешке с мукой или бидоне со сметаной самое разлюбезное дело. Кто его там искать будет?

Подорвать по пути пару рельсов и спокойно ехать дальше по своим делам.

Нет, рано или поздно подпольщики, конечно, примелькаются, и кого-то из них поймают, но пока, если часто менять исполнителей, повозки, лошадей, места взрывов, делать это независимыми друг от друга группами, то водить фрицев за нос можно довольно долго.

Да и фигней страдать меньше времени у подпольщиков останется. В эталонной истории у Минского подполья закончилось всё довольно скверно. Мало того что фрицы большинство из них похватали и расстреляли, так ещё и через свою разведку умудрились убедить Москву в том что минское подполье работало под колпаком у гестапо. Мол, там предатель на предателе. Окончательно их реабилитировали спустя много лет после окончания войны.

Одной из ближайших целей в этой реальности я как раз и ставил чтобы подпольщики приносили больше пользы и меньше рисковали ради громких, но очевидно бесполезных акций.

Я в своё время через Жана очень долго внушал минским товарищам почему простой небольшой подрыв железной дороги даже без немецкого состава и остановка трафика хотя бы на десять часов для фронта гораздо важнее чем убийство десяти тыловых крыс.

— Слушай, товарищ Жан, запоминай для передачи своим минским гигантам мысли. Фрицы прежде чем атаковать наши позиции на фронте всегда сначала проводят мощную артподготовку. У них старорежимный принцип: «бабы новых нарожают» не работает.

Особенно плохо получается, если снарядов у немцев в достатке, и они пришли к фрицам вовремя, а наши ещё не успели хорошо вкопаться в землю, устроить окопы полного профиля.

Тогда е…ая математика войны заберёт за несколько часов интенсивного обстрела более 50 процентов состава ранеными и убитыми из, скажем, обороняющей позицию нашей роты.

И самое скверное, что после мощной артподготовки атакующих фрицев будет особо некому встретить.

А если вы тормознете состав со снарядами, то у этой роты будет дополнительных десять часов чтобы поглубже вкопаться в землю, устроить себе блиндажи, обустроить защиту от осколков.

В этом случае вражеский обстрел выбьет меньше тридцати процентов этой роты.

И атакующих немцев будет кому встретить и показать Кузькину мать.

Так что каждый ваш подрыв железнодорожных путей это двадцать спасённых бойцов на роту и несколько сотен уже в масштабе полка.

А ты тут кривишься, как будто я вас агитирую фрицев салом и горилкой угощать.

Жан подумал и ответил:

— Понял, принял, согласен, доведу до наших и растолкую. В крайнем случае сошлюсь на прямой приказ Москвы.

Что касается сала и горилки, то пару раз скармливали гансам слегка потравленное, так чтобы тошнота и понос шёл из ушей. — подпольщик усмехнулся.- Но во второй раз виновного и пару рядом случайно оказавшихся фрицы поймали и расстреляли, и я настоял чтобы народ перестал заниматься подобной ерундой.

Относительно железной дороги доведу до товарищей, что это приказ Москвы. Тогда споров не возникнет.

Иванов не был против отдать свои трофейные Опели, но попросил взамен шесть ящиков тушёнки. После недолгого торга и призыва к его совести умерил свои хотелки до трёх ящиков.

Помимо проблем с документами у нас почти не было бензина, поэтому разведчика Ветрова по моей наводке ограбили пару машин с топливом.

Выехали мы поздно вечером, водители постоянно матерились, ведя машины по маршруту выстроенному Голосом.

В головном Опеле сержант Охримчук, сидевший за рулём, постоянно поднывал, глядя вперёд:

— Не пройдет здесь машина, товарищ майор, она же не трактор и не танк. Сядет брюхом. Это ж не дорога, а так направление. — А после того как очередной этап нашего пути оставался позади, изумлённо таращил свои большие слегка навыкате глаза:

— Прошла, вот же ж чудо-чудное. Не машина, зверь.

Если бы ехать до нужного нам моста напрямик, да по хорошей дороге, то времени путь занял бы меньше восьми часов.

Мы же добирались почти двое суток, петляя, призраками проскакивая

мимо вражеских постов и патрулей.

Спали по пути на полянке в небольшом лесу, так чтобы никто нас не видел. Ни фрицы, ни местные.

Перед самым выходом на мост я дал ещё один отдых бойцам, а сам вместе с Вахромеевым отправился посмотреть цель в бинокль с безопасного расстояния.

Голос не врал: фрицы действительно несли службу на полном расслабоне.

Кто-то дремал на скамеечке, обняв винтовку Маузер, пулемётчик, бросив свой грозный агрегат, заигрывал с какой-то грудастой симпатичной полькой.

Полька крутила попой, хлопала глазками и мило краснела.

Судя по всему пулеметчику светило на ночь сладкое.

Ещё один фриц, в чине фельдфебеля, о чем-то спорил с каким-то местным крестьянином. Но мирно, без оскорблений, по приятельски, так как оба в процессе разговора улыбались.

Мирная жизнь, пастораль.

— Расслабились, сучьи дети, — удовлетворенно заключил Вахромеев и хищно усмехнулся. — Ну ничего скоро мы им покажем к чему приводит небрежение уставом караульной службы. Едем внаглую, как будто проверка из штаба?

— Да, иначе зачем мы эту гадскую форму одели. — Я похлопал себя по погонам обер-лейтенанта Вермахта.

Въехали на мост мы под утро, когда охрана крепко спала в своём деревянном караульном домике и видела сладкие сны, а часовой дремал на посту на скамеечке, поставив винтовку рядышком.

На приехавшие с Востока машины он обратил крайне мало внимания, ожил лишь когда из переднего Опеля выскочил незнакомый ему обер-лейтенант и быстрым шагом подошёл к нему.

Часовой подхватил винтовку и попробовал молодцевато отдать честь, но офицер скептически отмахнулся:

— Где ваш командир, часовой?

— Там, в караулке спит, господин офицер. — Часовой показал рукой.

— Как его зовут, звание? — резко спросил обер-лейтенант с каким-то акцентом голосе.

«Надо же, — подумал часовой, — фольксдойче, а уже офицер».

А сам ответил:

— Фельдфебель Ганс Хмут, герр… — часовой очень сильно удивился, когда офицер Вермахта неожиданно выхватил кинжал и перерезал ему горло.

С глубоким удивлением немецкий солдат и умер.