Долг человечества. Том 7 - Артем Сластин

Когда мои пальцы наконец ухватились за плоский залитый водой уступ, а тело я сумел перевалить через край, а затем затянуть наверх Варю, я так и остался валяться, глядя в смурное небо, подставляя лицо дождю и жадно дышал. Чародейку рухнула рядом и почему-то негромко засмеялась.

— Чего ржешь? — Повернул я голову вбок.

— Да ничего. Забрались. — Не глядя на меня, вперившись зелеными глазами в небо, ответила она.

Да, местность явно похожа на то, что описывала Агнесса. Дело в том, что мы зашли не с той стороны — лагерь Вячеслава, тот, еще до взрыва, был сильно севернее того места, где в каньон вошли мы. Вышло так, что эту ошибку в расстоянии мы компенсировали тем, что прошлись мелкой гребенкой по угодьям этих летающих тварей, помножив на ноль несколько сотен из них.

Небольшая, неестественно ровная терраса, зажатая между двух отвесных базальтовых стен. Земля под ногами казалась белой, словно выпал снег, но это был не он. Крошеный мел? Возможно. Пепел? Тоже не исключено, хотя тут такой дождь. Откуда тут пеплу взяться.

Не-е-ет, это не мел и не пепел. Это костяная крошка. Плато было буквально усеяно костями. Тысячи, а возможно и десятки тысяч мертвецов лежали здесь. Это сколько же длится наше испытание⁈ Сколько в стазисе провели конкретно мы? Или… может ли быть так, что тут покоятся и другие расы, инициированные до нас? Таковые есть вообще? Наверное, раз существует межгалактическое сообщество.

Тьфу! Меня пробрало, передернуло. Время не пощадило форму костей, лишило их веса и фактуры. Высушенные, разломанные позвонки, расколотые черепа, едва узнаваемые по осколкам. Но одно могу сказать точно, лежали здесь не только люди. Я замечал и массивные, сегментированные панцири, как у инсектоидов, толстые берцовые кости греллинов, да много кого, иных и не опознаешь, только сказать можно, что не человеческие.

Варя захлопнула рот обеими ладонями, гася вскрик.

Я промолчал, рассматривая масштаб катастрофы. Что же это за место? Что за смертоносное чудовище здесь живет, и главное, где оно? Не выйдет же так, что оно точно так же, как теневая химера-убийца, служащая Егору питомцем, может становиться невидимкой? Тогда беда, с невидимыми врагами я драться не умел.

Сверху, со стороны окутанной мглой вершины, бесшумно спикировала Ренгу. Она была довольно спокойной, еду не клянчила, на вопрос о том, что видно, рассказала:

— Туда, полдня пути, ла-а-а-агерь людей. — Вскинула она кожистое крыло на северо-запад, глубже в пустыни, в территорию открывшегося снова северного полигона.

— Много? — Уточнил я.

— Де-евять. — Гаркнула птица.

— Маленькая группка новоприбывших… — Хмыкнул я. — Ладно, не до них пока, отправим туда разведку как вернемся.

— Может, все-таки напишешь Катьке письмо об этом?

— Не стоит, правда, не до того сейчас. — Сказав это, я почувствовал тяжелый удар у себя за грудиной. Сердце сжалось, как пружина, а отпускать не хотело. А потом как бахнуло! Голова закружилась, резко проголодавшийся до кислорода мозг жадно его впитал, меня качнуло в сторону, да так, что чародейке пришлось меня ловить. Опять сердце подводит… пару мгновений я посетовал на ранний инфаркт, а потом вспомнил. Ощущение опасности.

— Эй, ало, ты как? — Варя склонилась над припавшим на три конечности к земле мной. — Ой… ты слышишь?

Мне удалось взять под контроль управление кожаным мешком под названием Марк, и я вслушался в то, что оповестила для меня Варя.

Откуда-то из тумана, сверху, полилась мелодия. Чистый, невероятно глубокий женский голос выводил полный трагизма мотив, лишенный слов, но все же наполненный такой пронзительной, щемящей тоской, что у меня мгновенно перехватило дыхание пуще прежнего.

Причем звучание это не лилось из конкретного объекта, он как будто у меня прямо в голове рождался. Направление я мог лишь почувствовать, но ушные раковины и барабанные перепонки не улавливали колебаний. Звук резонировал прямо внутри. И цеплял что-то запрятанное глубоко, в подсознании.

В памяти пронеслись строки дневника. «Как песня, под которую я танцевал с женой на нашей свадьбе». Потому что мне тоже так показалось. Очень походило на ту мелодию, под которую мы с Ульяной кружили в белом танце.

Эта сучья песня… она была идеальной. Как вкус горячего хлеба, который ты несешь домой, и грызешь хрустящую краюху по пути. Как девчонка, которая тебе нравилась в старших классах, сама позвала тебя на дискотеку. Как когда батя жмет тебе руку и говорит «совсем вырос, мужик, теперь тебе и карты в руки». Как мать баюкает младенца.

Твою ж мать, Марк, соберись! Это внушение!

Я изо всех сил ударил себя по лицу, разбив латной перчаткой скулу. Но… это последнее, что я смог сделать. Щит и меч выпали из моих рук, с глухим стуком ударившись о груду мешанины из костей под ногами.

Зачем я сражаюсь? Ради чего? Это бессмысленный, тяжелый, неблагодарный труд. Можно просто прилечь. Я чувствовал, что очень сладко высплюсь под эту песню. Может, во сне увижу свою ненаглядную. Да… Просто один маленький шаг навстречу голову.

Шея, скрипнув, еле поддаваясь, повернулась к Варе.

Ее глаза были абсолютно остекленевшими, потерявшими всякую фокусировку. Как у куклы. На губах играла блаженная и пугающе мирная улыбка. Как у человека, который после долгого отсутствия, наконец, вернулся к семье домой.

Не обращая никакого внимания на меня, Варя медленно, словно во сне, переступила камень на пути и сделала шаг вперед, дальше на плато. А затем и я, сам того не заметив, зашагал в туманную завесу.

Солнечный зайчик игриво полз по свежевыкрашенной белой стене нашей старой съемной квартиры. На кухне тихо свистел чайник на газовой плитке — тот самый, мама передала, напутствуя, что молодым все сгодится, а свое, новое и навороченное, сами потом купите. Сколько себя помнил, этот пузатый чайничек с дурацким цветочком на боку, у него вечно западал свисток.

Из прохожей доносился шорох вешалки и бойкий, невероятно родной голос.

— Марк, ну ты чего застыл в дверях? Я на пары опаздываю, а тебе на работу. Первый день, так что соберись давай!

Ульяна. Еще не супруга тогда, но мы уже обдумывали, как сыграем свадьбу. Она стояла на одной ноге, в юбке черного цвета ниже колена и в белом сарафане, рыжие волосы отливали золотом, а лицо «поцеловало солнце», усеянное веснушками. Обувалась.