Небесный всадник. Том 5 - Кирико Кири

Я слышу телевизор: батя опять долбится в свои программы. И, судя по весёлому голосу из комнат, сестра тоже здесь, опять болтает по телефону. Всё как обычно, всё, к чему я привык.

— Ты сегодня сам не свой, проходи давай, суп стынет… — она прошла на кухню, и я за ней. Она уже рылась в верхних шкафах. — Как у тебя дела в школе?

— В школе? — хрипло спрашиваю я.

Точно, я же был в школе сегодня. Опять школа…

— Ваша классная опять хвалила тебя, говорит, что на медаль идёшь, — мам обернулась, улыбнувшись мне. Меня берёт холод, когда я вижу эту улыбку. — Горжусь тобой. Всегда гордилась и знала, что тебя ждёт великое будущее. Ну что стоишь? Садись, ешь уже.

Я стою. Школа… школа… школа…

— Гордишься мной? — переспрашиваю я.

— Ну конечно, — обернулась она. — Ты же мой сын, конечно, горжусь, ведь я тебя люблю…

Люблю…

Эти слова вызывают у меня липкий холодный пот. Что-то передёргивает внутри и начинает трещать. Издавать такой звук, словно рвут бумагу.

— Школа… — повторяю я медленно. — Школа…

Я начинаю вспоминать, да, школа, школа, школа…

— Мам… — поднимаю я взгляд. — Ты любишь меня?

— Конечно, глупый вопрос, — усмехнулась она.

— Ясно…

И на душе стало вдруг очень спокойно. Так спокойно, что хотелось взлететь. Я шагнул к ней. Наверное, в первый раз с чувством какого-то спокойствия и умиротворения. Так, будто сегодняшний день самый лучший в жизни. Я… я дома… я действительно дома…

Ещё один шаг, и я обнимаю её. Утыкаюсь ей в грудь лицом и чувствую, как она обнимает меня в ответ. Прижимает к себе, как раньше. Я чувствую, как бьётся её сердце, как она дышит и как её ладонь гладит меня по голове.

— Ты моё солнце, ты чего? — насмешливо спрашивает она.

— Знаешь, мне жаль… — тихо пробормотал я.

— Жаль?

— Что вышло именно так.

— Что именно? О чём ты? — удивлённо смотрит она на меня, перестав гладить по макушке…

А потом вздрагивает и вскрикивает.

И продолжает кричать, отталкивая меня, когда я вгоняю нож ещё глубже под рёбра, прокручивая его. Но я держу её крепко, не даю ей уйти. По руке капает кровь, и я через рукоять чувствую каждое движение её тела.

А потом меня хватают за шиворот и отбрасывают назад. Я бьюсь о стену спиной, и в голове немного кружится, но я сразу узнаю фигуру отца.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ⁈ — его рёв опять бьёт по ушам, но теперь я не боюсь.

Хватаю тарелку с горячим супом и швыряю её прямо ему в лицо. Точное попадание. Он ревёт, хватаясь за лицо, после чего бросается вперёд и врезается в меня. Слабенькая хрупкая стена из гипсокартона не выдерживает, и мы вылетаем в зал вместе с кусками стены и клубами белой пыли. Падаем и кубарем прокатываемся по полу.

Я встаю первым, глядя на то, как тот ревёт, как раненый зверь, держа руки у лица, но боясь к нему прикоснуться. Из его глаза торчит ложка. И пока он на коленях, я обхожу и выдёргиваю табурет из-под роутера. Тот повисает, как паук на паутине, покачиваясь и постукивая по стене.

— Как ты мне говорил, что я не должен дрожать, как чмо под шконкой? — обхожу я его со спины. — Что так мужчины себя не ведут? Что я должен сражаться? Не быть бабой?

Он взревел. Обернулся с безумным, теперь уже одним глазом…

И получил по ебалу табуреткой.

Столько слов, а один удар отправил его на землю. Он ещё что-то хрипит, а я замахиваюсь и опускаю табуретку ему прямо в центр лица. Один удар — чавкающий хруст костей, второй удар — кровь, и я слышу, как скрежещут по дереву его зубы. Но как говорится, бог любит троицу? Третий удар, и ребро табуретки застревает в его черепе.

Рядом с визгом пробегает сестра.

Я выдёргиваю табуретку из черепа её отца и бросаю вслед. Чёткое попадание. Она падает и хрипит. Я бы мог подойти к ней и добить, но понимаю, что это не её вина. Это всё вина родителей. А она лишь дура, которую так воспитали. Кажется, кого-то ещё не хватает…

Ладно, пусть. Но разговор не закончен.

Я возвращаюсь на кухню через дыру в стене. Она сидит, облокотившись на стол у стены и держась за бок, из которого торчит нож. В её глазах слёзы, в её взгляде страх.

— Самсон… — её губы дрожат. Прямо как у меня раньше. — Что ты… делаешь?

Я смотрю на неё, склонив голову набок, а в голове только одна мысль — я смог. За столько лет я чувствую себя действительно хорошо.

— Мне действительно жаль, что я не сделал этого раньше, — тихо произношу я, глядя в глаза. — Я так ждал этого момента…

— Самсон… но я люблю тебя…

Меня передёргивает от этого слова.

— Ты любишь только саму себя, — я беру киянку для мяса с пола. — Вы могли всё исправить. И ты… особенно ты… Ты никогда меня не любила, потому что… — меня начинает трясти, — потому что ты никогда меня не хотела…

— Самсон… — хрипит она, и я замахиваюсь.

— Увидимся в аду, мама…

И опускаю на неё. Она пытается прикрываться, отползти, но от меня не уйдёшь. Я чувствую, как каждый удар что-то ломает, особенно, когда он приходится ей по голове, и не останавливаюсь, даже когда она перестаёт двигаться. Даже когда она лежит и не шевелится.

И прихожу я в себя в склепе. Воспоминания приходят не сразу: сначала я не могу понять, где нахожусь, почему не дома, на кухне, над тем, что осталось от этой шалавы, а потом… всё медленно возвращается на круги своя.

Я оглядываюсь и вижу Тефею, которая пускает слюни, обнимая чей-то труп, вижу Ози, которая нянчит куклу, видя свою версию счастливой жизни.

А передо мной чьё-то изуродованное тело, от лица которого не осталось ничего. И, судя по берцовой кости в моей руке, это сделал я. Ну да, точно… наваждение…

Я встаю, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и все вокруг затихают. В один миг они вдруг прекращают что-либо бурчать, словно одновременно онемели, и склеп погружается в тишину. Я чувствую холодок от чужого внимания на себе, полного ненависти.

Это последний рубеж обороны, я чувствую это. Стоит пробиться, и все вопросы получат ответы. А значит, уже не имеет смысла останавливаться на полпути.

И я достаю меч. Мать была права, я действительно подонок…

Глава не проходила