Благотворительница - Наталья Шнейдер
— С этим я и не спорю.
— Не споришь? После того, прости, бреда, что я услышал за столом? Или за спиной у девицы Вересаевой маячила химическая лаборатория? — Он медленно выдохнул, делая над собой видимое усилие. — Анна, я очень не люблю, когда из меня делают дурака. А ты слишком часто пытаешься провернуть именно это. Где. Ты. Была. И не рассказывай мне сказки про фотографии на пленэре.
— Позови Федора. Он отвез меня на берег Волги и скучал неподалеку, пока я гуляла. Наверняка видел Вересаеву с аппаратом, мальчишек, которые ее сопровождали, и мое выступление в качестве березки. — Мне тоже все труднее становилось изображать спокойствие. — И не выноси мне мозг!
Андрей посмотрел на меня так, будто Федор сейчас находился где-то в далекой-далекой галактике.
— Федор не мог видеть, что происходило внутри кассеты.
— Зато мог видеть, где я была.
— Я спрашиваю не только где ты была.
— Да, — сказала я медленно. — Не только об этом.
Кажется, я начала понимать. Настолько, насколько со стороны можно было понять то, что, судя по всему, не до конца понимал сам Андрей. Дело было не в «невозможной» фотографии. Она оказалась лишь поводом для другого вопроса.
И именно поэтому Федора он не позовет.
— Я не намерен допрашивать кучера о прогулках своей жены, — резко, почти брезгливо сказал Андрей.
Хотя мог бы и имел полное право даже не как муж, а как человек, который беспокоится за безопасность ближайшего окружения высокопоставленного лица.
Потому что тогда придется признать, что ему не все равно, где шатается целыми днями его жена. Признаться в собственных подозрениях. И проверять эти подозрения, расспрашивать, вынюхивать, одновременно сохраняя достоинство, невозможно. Хуже только нанять детектива выслеживать.
Андрей слишком хорошо знал себе цену, чтобы опуститься до такого.
— Как удобно быть слишком подозрительным, чтобы просто поверить, и слишком гордым, чтобы проверить.
В его взгляде промелькнула злость. Пожалуй, на самого себя. Злость человека, который наверняка считал ревность уделом людей неуверенных и неумных. Прошлая сцена про Романа Петровича была вызвана не ревностью. Сегодняшняя… Не уверена.
Зато я почему-то была уверена, что он не ревновал бы прежнюю Анну. Может быть, даже с облегчением принял бы любое убедительное доказательство, что с ней можно разъехаться окончательно. Не разводиться, разумеется: незачем выносить сор из дома и превращать личное несчастье в губернскую сплетню. Но развести спальни, дни и судьбы как можно дальше.
И, кажется, именно то, что сейчас не получалось отнестись к ситуации с таким же житейским хладнокровием, злило Андрея больше всего.
Он смял в кулаке край папки.
— Поверить? Анна, если не упрощать, для фотографии нужно стекло. Коллодий, в который заранее добавили йодистые или бромистые соли. Пластину надо облить этим коллодием и дать слою схватиться — но не высохнуть, а именно схватиться, чтобы серебряная ванна его не смыла.
Он говорил все тише, и от этого становилось только хуже.
— Потом пластину с влажным еще коллодием опускают в раствор азотнокислого серебра. Часть его проникает в коллодий, образуя чувствительные к свету соли. Дальше пластину немедленно — пока она не высохла — нужно поместить в кассету, вставить в аппарат, дать свету попасть на нее на время, достаточное для снимка, вернуть, проявить, зафиксировать — и только после этого можно ее просушить. Анна, слышишь — снимок нужно проявлять немедленно, а не после прогулки!
До меня начало доходить, что именно его так возмутило.
— То есть ты хочешь сказать, что для съемки на берегу девице Вересаевой понадобился бы не только аппарат и пара мальчишек для таскания тяжестей, но и темная палатка и батарея бутылок с химикатами?
— Именно. И либо тебя разыграли — но вряд ли кто-то осмелится на подобный розыгрыш жены губернатора. Либо ты придумала эту фотографию, чтобы оправдать свою «прогулку». — Последнее слово он прямо-таки выплюнул.
Да, история фотографического дела прошла мимо меня. Но, в конце концов, я успела застать фотопленки, которые не требовали таскать в дополнение к фотоаппарату целую лабораторию. И раз кто-то это изобрел, почему этому кому-то не зваться Екатериной Павловной Вересаевой? Впрочем, вряд ли история запомнит это имя. Скорее всего, в ней останется имя ее дяди. Или мужа, буде такой появится. Или кого-то другого, кто переизобретет этот способ и окажется более громким и более шустрым, чтобы засветить именно свое имя.
— Значит, Вересаева нашла способ обойти это «немедленно», — пожала я плечами. — Способ приготовить пластину заранее и проявить, когда будет удобно.
— Нашла способ, — рассмеялся Андрей. — Барышня Вересаева нашла способ сохранять пластину готовой к съемке достаточно долго, чтобы ты могла изображать березку на берегу Волги.
— Что тебя больше всего смущает, Андрей? Что ты, инженер, упустил техническую новинку? Что губернатор не знает о гениальном изобретателе в собственном городе? Или что изобретатель — девица?
— Девица не может быть изобретателем.
— В самом деле? — Я очень нехорошо улыбнулась.
— Анна, — негромко проговорил он. Совсем негромко, будто предупреждал.
Но меня уже понесло. Потому что дело уже было не в моих прогулках по берегу, не в Екатерине Павловне и даже не в фотографии. Слишком часто я слышала это в прошлой жизни: «баба не может» — и ладно бы поднять штангу в триста кило. Впрочем, в этом мире было еще веселее.
Пока девушка не замужем — она милая пустоголовая барышня, главные добродетели которой — скромность и послушание родителям. В присутствии мужчины ей нужно сидеть, потупив взор, смущенно улыбаться и восхищенно внимать всему, что он скажет, — даже если говорить он будет редкостную чушь. Но стоит ей выйти замуж…
— Ну да, — сказала я. — Барышня по определению дура. Но стоит ей выйти замуж, как от нее начинают ожидать женской мудрости, ответственности, умения держать под контролем дом, прислугу, карьеру и репутацию мужа, свои нервы и чужие секреты. Не иначе все эти умения передаются половым путем в первую брачную ночь.
Упала тишина. Нет, не повисла, а именно упала — разом, будто утяжеленное одеяло накрыло собой комнату и нас обоих.
Андрей не переменился в лице. Если бы он вспыхнул, заорал, хватил кулаком по столу, даже швырнул в меня папку — было бы легче. Обычная ссора, обычная человеческая глупость, или оскорбленное самолюбие, или… Или тысяча других обычных вещей, после которых можно было чувствовать себя правой, а его считать идиотом.
Он просто стоял и смотрел на меня.