Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

— Да я ж не… я ж только про соль…

— Про соль. — Я кивнул и усмехнулся. — Тогда так, раз ты считать любишь. С мельницы твоей — десять мешков муки. Сюда, к засеке. Прямо сейчас можешь начинать — до полудня обернёшься, если мешкать не станешь. — Я наклонился к нему чуть ближе. — За пять мешков заплачу серебром, по весу. А пять мешков ты дашь сам. От щедрот. Голодающим детям — ты ж у нас добрый человек, просто про соль забеспокоился. Вот и покажешь округе, какой ты добрый.

Житобуд открыл рот. Посчитал. По лицу его прошла мука, но двор смотрел, гридь смотрела, брат смотрел, и деваться из этого угла было некуда.

— Пять… от щедрот… — выдавил он. — Как не подсобить… для мира-то, для деточек…

— Вот и славно. Чего стоишь? Мука сама себя не привезёт.

И Житобуд пошёл. Побежал почти — к телеге своей. Бочонок мёду так и остался стоять посреди двора, всеми забытый.

Гнус за моей спиной шумно выдохнул и сказал вполголоса, для всей гриди разом:

— Видали, братцы? Пришёл с бочонком — уехал без порток. Пять мешков за так, пять за серебро, и ещё спасибо скажет, что в добрые люди записали…

Гридь заржала, и мешки понесли веселей.

* * *

Лесные пришли, когда солнце поднялось над кромкой в два дерева.

От пятнадцати гнёзд явилось семеро, старших над старшими. Вёл их давешний шаман с косточками. Личин нынче никто не надел. Шли открыто, при свете, через поле от кромки к засеке, и шли трудно. Я видел, чего им стоил этот путь. Голым полем, среди бела дня, к чужой силе. Их деды так не хаживали никогда.

Дошли. Встали. Поклонились с достоинством все семеро.

— Пришли, громовой, — сказал шаман. — Считаться пришли, как велел.

— Добро, что пришли. Садитесь к столу. — Я повёл рукой на врытый у засеки стол с лавками. — Только сперва вон туда гляньте.

И кивнул на телеги.

Они повернулись и замерли.

Телеги стояли три, гружённые с верхом. Мешки с крупой рядами, кули соли, вязанки вяленого мяса. Поверх всего лежала Житобудова мука — сам привёз, сгрузил, и пересчитал при Гнусе. Добра было на все гнёзда, с запасом.

Лесные смотрели на телеги и молчали.

— Это ваше. Собрали еды вам на деревни, соль, мясо, мука. Разберёте по селениям, старшие разделят по дворам. Телеги вернёте.

Молчание стояло долгое. Деды пялились на еду и не могли понять к добру это или к худу.

— За что? — спросил наконец шаман.

Голос у него был осторожный. Подвоха он ждал. Они все ждали подвоха — всем своим лесным опытом, в котором даром не давали ничего.

— За то, что я в вашем селе был. Детей ваших видел. — Я пожал плечами. — До жатвы далеко, мужики придут не завтра. Не смотреть же, как ребятня умирает, пока мы тут дороги чертим. Всё. Другой цены нет. Садитесь, дело ждёт.

Они не сели.

Стояли и смотрели теперь уже с удивлением. Вчера они склонились перед громом и перед птицами. Перед силой склонились. Сила им была понятна, силе кланялись все их поколения. Но вот настал новый день и им дали три телеги жита. По соседски, как помощь в трудную минуту.

Сухой дед, старший из семерых, сказал вдруг что-то по-своему, коротко и гортанно. Шаман обернулся к нему. Дед повторил твёрже, и остальные отозвались вразнобой.

— Что он сказал?

Шаман помолчал, подбирая слова. Косточки в бороде качнулись.

— Старый Ворон сказал: огню мы клялись, потому что боялись. А этот день велит запомнить по-другому. — Он поднял на меня глаза. — Теперь будем помнить, что пошли за тобой не только за страх, но и за добро. От хлеба.

— От хлеба самая крепкая служба и выходит. Садитесь, старшие. Дорогу чертить будем.

И они сели.

Я кликнул своих, и к столу сошлись все, кому положено: Гостомысл с Первушей, Щукарь с моими вчерашними каракулями под мышкой, Волк, князь Борислав. Житобуд, обернувшийся с мукой, тоже пристроился с краю — его никто не звал, но и не гнал: пусть слушает, ему полезно. Народ обсел стол с двух сторон, наши и лесные вперемешку, и я развернул бересту.

— Гляди, старшие. Вот вода ваша, вот наша. Вот холмы. Дорога пойдёт так.

Уголёк повёл черту, и семь седых голов склонились над ней.

Сперва лесные только смотрели. Потом Старый Ворон протянул тёмный палец и ткнул в бересту, в самую середину черты, и сказал своё гортанное.

— Говорит — тут мокро, — перевёл шаман. — По весне заливает, озерцо стоит долго.

— Насколько заливает? По колено? По пояс?

Ворон выслушал перевод, фыркнул и показал ладонью себе по грудь.

— Ого. — Я поглядел на черту. — Стало быть, тут не гать — тут насыпь нужна, с водоспуском… Добро, что сказал, дед. Мы б весной хлебнули.

Уголёк пополз в обход, и Ворона прорвало. Он тыкал в бересту пальцем, как дятел, и шаман едва поспевал переводить. Тут ключ бьёт из-под камня, воду можно брать. Тут глина, в дожди поплывёт. Этим распадком не веди, там по осени лоси ходят на солонец, стадо всю просеку стопчет. А вот тут, тут веди, тут грива сухая, дедова тропа лежала… Остальные лесные подтягивались один за другим: заспорили о чём-то между собой, два старика разругались в голос из-за какого-то ручья, шаман махал на них руками, — а я вёл уголёк, стирал, вёл заново, и черта на бересте выправлялась у всех на глазах.

— Ну и ну, — сказал Гостомысл вполголоса. — Я эту сторону полвека воевал. А гляжу вот — и не знал её вовсе.

— На то и они здесь, воевода. Никто не знает лес лучше тех, кто в нём прячется… Так. — Я отряхнул руки и оглядел стол. — С чертой закончили. Теперь все слушайте главное. Для того и собрал всех.

Я поднялся.

— Вы думаете, мы тут волок строим. Дорогу, чтоб лодьи перетаскивать с воды на воду. — Я обвёл стол глазами. — Так вот: волок — это половина дела. Меньшая половина.

— Это как — меньшая? — не понял Гостомысл. — А большая