Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

исподтишка путников — связанных, слабых, тех, кто ответить не может. Такая кровь для него не треба. Ему кладут кровь воинов, взятую в честном бою. Вот его цена. Я-то знаю. Я с ним в расчёте. А вы ему краденое совали. Позорили имя его на весь лес. Вот он от вас и отвернулся и судьбу вашу отдал. Знаешь кому?

Я дал вопросу упасть в тишину.

— Мне.

И деда прорвало.

Он взвился всем телом, будто в него ткнули головнёй. Клюка взлетела над головой, волчья шкура съехала с плеча, и он заорал. Страшно заорал, в голос, брызгая слюной через огонь. Слова полетели вперемешку, наши и лесные, гортанные, рваные:

— Лжа!!! Лжа поганая!!! Рот твой сгниёт за слова такие! Пришлый!!! Кто ты есть, чтоб волю Хозяина толковать⁈ Я!!! Я его волю ношу, деды мои носили, деды дедов!!! Кара на тебя!!! Тьма тебе в глаза, мор на семя твоё! Хозяин выпьет очи твои, вороны расклюют язык твой лживый!!! Кости твои!.. Кровь твоя!..

Он приплясывал на месте, задыхался, тряс клюкой, и старые, страшные проклятья, копленные всей его долгой жизнью, сыпались из него горохом. Гнус за моей спиной мелко забормотал и, судя по звуку, крестился на каждое третье слово. Кто-то из гридней сплюнул через плечо. Князь Борислав съёжился на бревне и стал меньше.

А я стоял и слушал. И было мне скучно.

Так орут, когда из-под ног уходит последнее. Всю жизнь этот дед один толковал волю Хозяина — а теперь пришёл чужак и забрал его бога себе.

Я ухмыльнулься, а потом и вовсе улыбнулся. Уж больно забавно дед скакал. А он остановиться уже не мог. Из него всё сыпалось и сыпалось.

Давешний шаман, с косточками в бороде, тот, что вчера вёл нас в село, стоял с краю. Теперь он один смотрел на меня, потому что видел снесённую голову идола — и целого святотатца над ней. И теперь слушал, как его старший проклинает этого святотатца всеми карами, — и ждал подействует или нет.

С каждым дедовым проклятием, что падало на меня и не оставляло следа, что-то в этих глазах менялось.

А дед все не унимался и мне это надоело. Я махнул рукой старейшинам, привлекая внимание и сказал:

— Мужики, уймите вашего блаженного. О деле говорить мешает.

Старейшины не шевельнулись. Ясно. Унимать ТАКОГО у них рука не поднимется.

Ладно. Проще сделаем.

Я повернул голову к старейшинам и стал говорить с ними. Дед орал за краем — я говорил мимо него, не повышая голоса, и им приходилось тянуться ко мне сквозь его крик.

— Теперь о деле, мужики. Я в селе вашем вчера был. Как вы живёте это же ужас один. Дети у вас голодные. Земля бедная, зверя, видать, подвыбили. Вы зиму не переживёте. Да и летом — то худо будет. Сами знаете. Не мне вам считать.

Дедов ор начал спотыкаться. Орать в спину, которая тебя не видит, — надолго никого не хватает.

Я присел у костра и повёл прутом по земле черту. Старейшины подались вперёд.

— Вот холмы. Тут ляжет большая, торговая дорога, от воды до воды. Волок называется. Будем купеческие лодьи с одного берега до другого перетаскивать, чтобы через нас все шли. — Я вёл прутом, и полтора десятка личин следили за прутом, как за живым. — Строить её нужны руки. Работать на ней надо. Еду горячую торговому люду продать, барабаны крутить, волов обихаживать. И стеречь её нужны люди. Доходить начало помаленьку?

Старейшины переглянулись и парочка кивнула.

— Так вот. Соглашаетесь — я мужиков возвращаю. Будут у меня на этой дороге работать за плату. Платить будем едой, товаром, серебром. Как своим людям, без обмана. Сыновья ваши будут дома, при деле и при хлебе. Дети голодать перестанут. Заживёте как люди. Одно условие у меня: с кровавыми требами заканчиваете. Резню на кромке забыть. Навсегда.

Дед за костром уже сипел с перерывами, и в перерывах было слышно, как трещит огонь.

Я поднялся.

— Вам решать. — Я кивнул на сипящего. — Можете остаться с ним. Прятаться по кустам, класть краденую кровь на камни и к следующей весне от вас ничего не останется. А можете жить. По-людски, как все, у кого хватило ума. — Я помолчал. — Неволить не буду. Утром жду ответ.

И отвернулся к своим.

— Гнус. Вот теперь наливай. Пересохло — страсть.

Гнус метнулся к корчаге, а за спиной у меня зашуршало.

Я обернулся, хлебнул взвар и принялся глядеть, что там старичьё надумало.

Старейшны переглядывались и шептались. Потом один махнул рукой и прошёл на мою сторону костра. За ним потянулись и остальные.

А дед остался один. По ту сторону огня, в съехавшей волчьей шкуре, с клюкой. Рот его шевелился, но звука уже не было.

— Ответ, стало быть, утра не ждёт, — сказал я. — Ну и ладно. Быстрее начнём, быстрее закончим.

— Быстрее, — повторил за мной давешний шаман.

Он вышел из строя на шаг и качнул косточками в бороде.

— Только слово надо, громовой. По-вашему — клятва. По-нашему — обет. Без обета уговор что вода. Нынче есть, завтра утекла. Старшие обет дадут — гнёзда держать будут. Крепко будут. — Он помялся и договорил, глядя мне в глаза: — И ты дай. Ты своё — мы своё. Так по правде.

Ишь ты. Сломались, перешли, а порядок блюдут. И правильно делают. Мне их обет нужен не меньше: старики поклянутся при всех — слово понесут по гнёздам, и каждый вилец в лесу будет знать. Дешевле любой заставы выходит.

— Дам, — сказал я. — На чём клянётесь?

— На огне. — Шаман кивнул на костёр. — Огонь всё слышит. Огонь Хозяину брат… — Он осёкся, покосился на меня и поправился с почтением: — Меньшой брат. Огню скажем — Хозяин услышит.

— Годится. Веди, как у вас заведено.

И они стали становиться к огню.

Старики обступали костёр медленно, по старшинству, которое знали без слов. Мне показали место против шамана, через пламя. Наши смотрели молча. Гостомысл поднялся с бревна из уважения к чужому обряду. Старая порубежная школа. Волк остался, где стоял, Бес с Рыжим при нём, а Гнус забился за спину Рыжего и выглядывал оттуда одним глазом.

Дед с клюкой остался вне круга.

Никто его не гнал. Про него забыли. Он стоял в темноте по ту сторону, один, и круг сомкнулся без