Отдел по борьбе с милицией 2 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

— Держала попу как можно выше, пальто подсовывала…

— Молодец! В общем, здоровье восстановится. Духовное равновесие — тоже. Ты — нормальный, полноценный и не травмированный человек. В самом ближайшем будущем.

— Но в институте узнают! Особенно когда пройдёт суд!

— И что? Что ты плохого сделала? Шурик не отрицает — отказалась сесть к нему в «москвич», запихали силой. Ты — просто жертва. И ещё… Хотела сохранить невинность до первой брачной ночи?

— Да…

— Ох, если бы ты была моей девушкой… Переспала с другим — это одно. Но ты же ни с кем не легла по своей воле! Морально ты — девственница и сейчас. Подумай, медик, допустим, порвана какая-то плёночка в детородных путях, от которой так или иначе пришлось бы избавляться, это ровно ничего не значит. Если кто-то считает иначе и будет хихикать у тебя за спиной, значит — он полный идиот. Или идиотка. Таких жизнь наказывает сурово и быстро.

Она вздохнула. Немного прокашлялась.

— Айварс ничего подобного мне не говорил. Только спросил о температуре и просто смотрел.

— Горячие латышские парни всегда неторопливы. Увести у такого девушку — раз плюнуть. Я бы и сам назначил тебе свидание после выписки из больницы, — он подмигнул суровой мамаше. — Но твоя мама против. Считает меня легкомысленным и испорченным. К тому же мы через недельку уедем в Москву.

Елена задумалась. Пару раз кашлянула и решилась:

— А оставь мне свой московский телефон. Это сейчас я такая — никакая. Выздоровею, приведу себя в порядок и приеду в гости.

Мама чуть со стула не слетела.

— Только служебный — секретариата управления. Дорогая, рад тебя видеть, но у меня жизнь — сплошные командировки. И жилья своего в Москве нет — только койка в общежитии.

— А где есть?

— В Мяделе. Это такой посёлок в Белоруссии. Считай — большая деревня. Как пригороды Калинина. Красотища там необычайная. Волги, конечно, нет, зато озёра с кристально чистой водой, можно пить без кипячения. Леса на десятки километров. Я — тоже временный в Москве, когда-то вернусь домой. В столице нас обзывают лимитчиками.

— Надо же, — хихикнула Лена, на время совсем избавившаяся от тяжких дум. — Думала — всемогущая Прокуратура СССР, даже звучит… монументально. А сотрудники — лимитчики!

— На самом деле — лишь прикомандированные. И Москва… Она хороша для кующих карьеру. Снабжается лучше. Театры там шикарные, успел сходить на несколько спектаклей. Но жить в Москве сложнее, чем в том же Минске или меньших городках Белоруссии.

— В театры? Правда? А кого видел?

— Курочкину, Румянцеву, Гафта. Смоктуновского. Жарова.

Она аж подпрыгнула.

— Если всё же приеду и сможем встретиться… Сводишь меня? В Сатиру, в Моссовет… Ты же прокурорский, сумеешь достать билеты?

Курочкину попрошу достать пригласительные, шевельнулась неуместная мысль. Ей богу, замутил бы с этой юной простушкой, чтоб смыть ненавязчивым романом с Леночкой воспоминания о звезде.

— Попробуем. Айварса третьим звать?

— Не-е-ет!

Как раз подоспел эпикриз. Леонид бегло просмотрел. Анализы на венерические заболевания не поспели, а так преимущественно всё в порядке. Конечно, воспалительный процесс в лёгком дал отпечаток и далеко не закончен, но в целом молодой организм выдержал испытание.

Мама обернула дочь как капусту или полярника на Северном полюсе, Леонид подогнал машину во двор вплотную к ступеням корпуса, и покатили обратно в Калинин.

По дороге Елена призналась, что с детства мечтала стать актрисой, думала поступать в Москву, но мама не пустила.

— И правильно сделала! — буркнула женщина. — В театрах непотребство сплошное. Впрочем, откуда вам знать.

Леонид проглотил хихиканье. Если сложить в кучу и опубликовать все сплетни, услышанные им от Юлии Марковны, в одной книге, получится бомба. Сомерсет Моэм с его бестселлером «Театр» отдыхает.

— Да. Мама заставила меня поступить в мед. Терапевты всюду нужны. В Белоруссии наверняка тоже. Если бы не подонок Шурик в нашей группе…

— Не вспоминай о нём. Особенно вслух. И он растает как облачко на твоём горизонте. Просто лагерная пыль. Что о нём говорить?

Когда сдал её в областную клинику и убедился, что получила приличное место в палате, вернулся в областную прокуратуру, где Айварс налетел коршуном.

— Эй! Бравый латышский стрелок! Я — твой коллега, а не подозреваемый в изнасиловании крупного рогатого скота. И молчу при Громове о твоих писькостраданиях.

Прибалт сбавил обороты.

— Как она?

— Прекрасно. Но у тебя шансов на взаимность — ноль.

— Поч-чему⁈

— После случившегося вообще не может видеть мужиков. О тебе тоже спрашивала, сказала — ты славный, благодарна за букет. Но пока никакой личной жизни, никаких свиданий. Пока рана на душе не зарубцуется. Её домашний телефон есть в уголовном деле. Думаю… Позвони к Новому году, поздравь. Но не ранее. Впрочем — дело твоё. Хоть сейчас броди под окнами терапевтического отделения и пой серенады как испанский кабальеро. Нет, не получится по-испански, ты заикаешься.

— Не получится, — убито согласился кабальеро. — Я — следователь, дело об её изнасиловании у меня в производстве. Непроцессуальные отношения исключены.

— До вступления приговора в законную силу. Или как минимум до окончания нашей командировки, когда дело примет другой следак.

Романтика на этом закончилась, четверг, пятница и большая часть выходных прошли в бумагомарании. На улицу ОБХСС пришёл праздник, по сравнению с которым День Великой Октябрьской Социалистической Революции — просто пшик. Они вешали Мазину всё новые эпизоды коррупции и взяточничества, вырываясь в передовики социалистического соревнования по всему СССР за 4-й квартал 1969 года, прокуратура протоколировала и скрипела зубами.

На все обвинения экс-партбосс отвечал только матом и проклятиями, не только ничего не признавал, но и не комментировал. В его квартире осталась только некоторая мебель и самое необходимое имущество, «москвич», на котором рассекал Шурик, уехал на стоянку в ГАИ как вещдок и средство совершения преступления — похищения человека, дача, как и генеральская, стояла опечатанная в связи с наложением ареста на имущество. Мадам Мазина не хваталась за сердце и не пыталась застрелиться, а бегала по адвокатам, тщетно.

Учитывая буйное поведение Мазина-старшего и Рогача-младшего, Громов велел Айварсу назначить обоим судебно-психиатрическую экспертизу, Шурику заодно