Решётка и клятва - Cinder

Под слоем глины лежала кладка.

Не валун, не обломок стены, не завалившийся контрфорс. Тёсаный камень, уложенный ровными рядами, с тонким швом, и в шве — раствор, серый, плотный, ничем не похожий на ту известь, которой в форте латали стены. Я провёл по нему пальцем. Потом провёл ещё раз. Потом сел на корточки — ноги всё ещё были не мои — и просто смотрел.

Камень уходил вбок и вниз, и было видно, что он не лежит плашмя, а изгибается.

Свод.

Я, кажется, минуту не дышал, а потом применил «Оценку», и это было последнее, на что меня хватило.

«Каменная кладка. Тёсаный камень, порода не местная. Кладка выполнена без видимых дефектов. Возраст: значительно превышает возраст верхних построек. Не является породой. Сделано руками».

«Не является породой. Сделано руками» — вот эту строчку Система написала отдельно, и мне очень не понравилось, что она сочла нужным её написать.

Наверху стояли одиннадцать человек, Генри, Ливси со своей палкой и Тобиас.

— Что там? — крикнул кто-то сверху.

Я задрал голову. Их лица на фоне неба были все одинаково тёмные, и я вдруг понял, что сейчас скажу что-то, после чего этот форт станет другим местом.

— Тут стена, — сказал я. — Кладка. Похоже на катакомбы.

Наверху загалдели, и галдёж этот был совсем не такой, какого я ждал.

Я думал, обрадуются: нашли, докопались, завтра будет вода. А они заговорили все разом и совсем про другое — про то, что тут кто-то строил, про то, что, значит, форт не первый, про то, что старый капитан, говорят, что-то знал, а кто-то из женщин наверху сказал негромко, но так, что слышно было в яме: «Мы шесть лет над этим спим». И вот тогда я первый раз подумал, что, может, об этом не стоило орать на весь двор.

Я выбрался наверх, вытер руки о штаны и посмотрел на Тобиаса. Мне очень нужно было, чтобы хоть кто-то в этом дворе сказал: «А, ну да, это старое, все знают». Тобиас смотрел в яму. Он молчал, и молчал дольше, чем нужно, чтобы удивиться.

— Девять лет, — сказал я. — Ты не знал?

— Не знал, — сказал он. И добавил, уже тише: — Мастер, вы бы это с капитаном обсудили. Не при всех.

Я, как обычно, сообразил на полшага позже, чем следовало.

— Почему?

— Потому что порох рвануло вон там, — он кивнул в сторону обгорелого склада. — Двадцать шагов отсюда.

Я обернулся и посмотрел на чёрное пятно, к которому вела моя полоса травы, и у меня в голове очень медленно и очень неприятно сошлись две вещи, которые до этого лежали отдельно: труба перестала течь задолго до взрыва, а взрыв случился ровно над тем местом, куда труба шла.

Об этом надо было думать. Думать я в тот вечер уже не мог: на меня наконец обратил внимание Хью.

Он дождался, пока я доем, подошёл, взял меня за запястье двумя пальцами, подержал и сказал:

— Сегодня.

— Завтра.

— Сегодня, — повторил он. — У вас жар. Вы его не чувствуете, потому что вы весь день сидели в яме и вам было некогда, а я чувствую пальцами. Завтра будет поздно, послезавтра вас понесут на руках, а мне тащить вас будет некем и некуда.

Резал он на кухонном столе, при двух светильниках, и держал меня Генри.

Я думал, что знаю, что такое больно. Оказалось, я знал, что такое больно, когда это делает с тобой враг, и совершенно не знал, что такое больно, когда это делает с тобой человек, который старается. Хью работал быстро и без единого лишнего движения, он всё время что-то говорил ровным скучным голосом — про то, как в порту вскрывали докерам руки, про то, что нож он прокалил, про то, что орать можно, тут все свои, — и вот это последнее оказалось важнее всего остального — я орал.

Потом он промыл, потом зашил, и вот зашивал он медленно.

— Ну вот, — сказал он, откладывая иглу. — Жить будете. Правую руку выше плеча неделю не поднимайте. Совсем. Я увижу.

— У меня работа.

— У вас теперь ещё и рука, — сказал Хью. — Знаете, Мастер, в чём беда с такими, как вы? Вы все думаете, что тело — это инструмент. А инструмент — это то, что можно положить и взять новый.

Он ушёл спать, Генри остался сидеть рядом на лавке, серый, как парусина, и я не стал говорить ему, что можно идти.

Спал я плохо и проснулся до света.

Бок горел ровно и глубоко, рука не поднималась, в голове было пусто и звонко, как бывает после жара, и лежать я не мог, поэтому вышел за ворота и спустился к воде.

Бухта в предрассветных сумерках была серая и очень тихая. «Королева Виктория» стояла на рейде тёмной громадой, и на ней кто-то ходил с фонарём. «Малышка» покачивалась ближе к берегу. А между ними и берегом, шагах в сорока от отмели, из воды торчало то, на что я третий день старательно не смотрел.

Остов.

Небольшой, судя по обводам — бриг, и лежал он с креном на правый борт, так что над водой оставались часть палубы, обломок грот-мачты и кусок фальшборта, обросший ракушкой.

Я шёл к нему по мелководью, не решив ещё, зачем иду, и всю дорогу читал его, как читают чужой чертёж. Обводы не тупые, значит, строили не под груз, а под ход. Крен ровный, без излома — значит, сел он на камни и лёг, а не переломился. Фальшборт стёсан с одной стороны и не с той, с которой били, — значит, его уже кто-то обдирал, и обдирал после. И чем дольше я это читал, тем отчётливее понимал одну простую вещь: за пять дней на этом острове я ни разу не был так спокоен, как сейчас, стоя по щиколотку в воде перед чужим дохлым бригом.

Вот моя работа. Вот ровно она, лежит на камнях в сорока шагах от берега. А у меня во дворе яма.