Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк
Тамара Игоревна тихо заплакала опять. Аля сразу разозлилась.
— Только не надо.
— Я не надо, — сказала Тамара. — Я просто… у меня дочь.
— Поздравляю.
— Ей тридцать. И я вдруг поняла, что иногда тоже говорила ей: «Ты опять всё испортила».
— Все говорят.
— Не все должны.
Аля ничего не ответила.
Никита смотрел в пол. Лёха крутил в руках пластиковую крышку от кваса. Виктор Петрович открыл футляр и снова закрыл, будто проверял, не появился ли там хоть какой-нибудь инструмент для такой минуты. Не появился.
Михаил хотел сказать Але что-то взрослое. «Держись». «Ты нужна». «Это пройдёт». «Не делай глупостей». Все эти фразы стояли готовые, как дешёвая мебель в магазине: вроде функционально, но жить с этим невозможно. Он вспомнил маленького Артёма, который спросил: «Там я есть?» Вспомнил настоящего Артёма, который писал про коробки. Что бы он сказал сыну, если бы тот однажды сел в такой поезд? Если бы билет у него был «До места, где можно не просыпаться»? Михаил понял, что не знает. И это незнание было, возможно, честнее любой речи.
— У меня сыну пятнадцать, — сказал он.
Аля посмотрела на него настороженно.
— И?
— Я не умею с ним разговаривать. Всё время либо слишком поздно, либо слишком осторожно, либо так, будто прошу у него разрешения быть отцом. Он, наверное, тоже думает, что я говорю дичь.
— Наверное.
— Спасибо.
— Ну а что вы хотели?
— Ничего. Просто… если бы он сказал мне то, что ты сейчас сказала, я бы, наверное, сначала испугался и начал говорить глупости. А потом, может быть, догадался бы сесть рядом и не уходить.
Аля смотрела на него долго. Потом сказала:
— Сесть рядом — это уже неплохо.
— Я могу.
— Сейчас не надо.
— Я понял.
— Но… спасибо, что не сказали «вся жизнь впереди».
— Я хотел.
— Видно.
— Сдержался.
— Растёте.
— А что дальше? — спросил Михаил.
— Едете.
— Куда?
— Каждый к своему.
— Следующая станция чья?
Проводница посмотрела в папку. Бумаги в ней шуршали странно. Не как бумага, а как сухие листья.
— По графику — Тамары Игоревны.
Тамара замерла, всё ещё прижимая к себе контейнер.
— Моя?
— Ваша.
— А если я не выйду?
— Не выйдете.
— И всё?
— И всё.
— Тогда я не выйду.
— Конечно.
Варвара Семёновна закрыла папку.
— Только станции обижаются, когда их делают вид, что нет. После этого они иногда входят сами.
— Как это? — спросила Аля.
— Увидите, если Тамара Игоревна будет достаточно упрямой.
— Я не упрямая, — сказала Тамара.
Лёха хмыкнул.
— Женщина тридцать лет прожила с нелюбимым мужем и говорит, что не упрямая. Сильное заявление.
Тамара посмотрела на него, но не обиделась. Или сил не было.
— Он не нелюбимый.
— А какой?
Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на контейнер. На свои руки. На окно.
— Надёжный, — сказала она наконец.
— Это не ответ, — сказала Аля.
— Это был мой ответ много лет.
Михаил подумал, что следующая станция будет тяжёлой. Не громкой, как у Курбатова, не семейной, как его «Остался». Тихой. Из тех, где человек много лет произносит одно приличное слово, чтобы не сказать другое, неприличное.
Поезд качнуло. За окном поле сменилось лесом. Чёрные стволы мелькали так близко, будто поезд ехал не по рельсам, а через чью-то память. Потом между деревьями появились огни. Маленькие, тёплые. Не стеклянные, не торжественные. Деревенские или дачные. Где-то вдалеке лаяла собака. Это было невозможно услышать через стекло и стук колёс, но все услышали.
Тамара Игоревна побледнела.
— Нет, — сказала она.
— Что? — спросил Виктор Петрович.
— Я знаю это место.
Лёха перестал жевать.
— Где?
— Дом. Не мой. То есть… мог быть мой.
За окном лес расступился. Поезд начал тормозить. Появилась маленькая платформа: деревянная, с покосившимся навесом, фонарём и скамейкой. На скамейке сидел мужчина лет пятидесяти пяти. В старой куртке, с седыми волосами, с собакой у ног. Собака подняла голову первой. Мужчина — следом.
Тамара Игоревна сжала контейнер так, что крышка хрустнула.
Динамик под потолком щёлкнул.
— Уважаемые пассажиры. Через пять минут прибытие на станцию Тот, кого вы не выбрали. Стоянка сорок минут. Пассажирам, прожившим разумно, просьба проверить, не осталось ли у них сердца среди ручной клади.
— Какая гадость, — прошептала Тамара.
Варвара Семёновна прошла мимо.
— Да. Но точно по расписанию.
Поезд остановился.
Мужчина на платформе встал. Собака рядом завиляла хвостом, будто узнала всех сразу.
Тамара Игоревна не двигалась.
— Я не выйду, — сказала она.
Никто не стал спорить.
Через несколько секунд в вагоне запахло яблочным пирогом.
Глава 7. Тот, кого вы не выбрали
Яблочным пирогом пахло неправильно. В поезде не должно так пахнуть. В поезде может пахнуть курицей, кипятком, мокрыми носками, железом, чаем, чужой зубной пастой и надеждой, купленной в дорогу вместе с мандаринами. Но яблочный пирог — это уже почти дом. А дом, как выяснилось, был в этом поезде самым опасным видом транспорта.
Тамара Игоревна сидела неподвижно, прижав контейнер к груди. Крышка треснула с одного края, и через щель вылезла крошечная капля масла. В обычной жизни она бы, наверное, тут же достала салфетку, вытерла, сказала бы: «Ну вот, только этого не хватало», — и занялась бы спасением приличного вида. Сейчас она даже не заметила.
За окном стояла маленькая платформа. Деревянная, кривая, как старый табурет. Фонарь раскачивался, хотя ветра не было. Мужчина на платформе не двигался. Собака рядом сидела у его ноги и смотрела в вагон так внимательно, будто знала всех пассажиров по именам, но никому не собиралась первой здороваться. У собаки были висячие уши, белая морда и вид существа, которое всю жизнь выбирало сердцем и поэтому часто валялось в грязи.
— Я не выйду, — сказала Тамара Игоревна снова.
Никто не спорил. После Курбатова спорить с чужими станциями стало как-то неловко. Каждый имел право немного посидеть в своей панике, не получая немедленно чужой совет в лоб.
— Не выходите, — сказал Лёха-Пельмень.
Она посмотрела на него с подозрением.
— Вы правда так думаете?
— Нет. Но если скажу «выходите», вы назло останетесь. У меня с бывшей женой была похожая система управления: хочешь, чтобы человек сделал вправо, говори «влево». Потом мы, правда, развелись, так что метод спорный.
Аля сидела на соседней полке, подтянув колени к груди. Её разбитый телефон лежал рядом. Экран не светился, но она всё равно иногда нажимала кнопку. Просто чтобы убедиться, что тьма на месте.
— Кто он? — спросила она.
Тамара Игоревна медленно повернула голову.
— Не знаю.
— Вы же сказали, знаете место.
— Место знаю.
— А его нет?
— Его тоже.
— Тогда почему «не знаю»?
Тамара Игоревна вдруг сжала губы. В этом жесте была вся её жизнь: держать, не сказать, выровнять, не расплескать.
— Потому что если