Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Давайте запишем, — сказал Никита Шрам.

Он достал блокнот, карандаш, сел на краешек полки и написал крупно: ГЕННАДИЙ АРКАДЬЕВИЧ КУРБАТОВ. Потом замер.

Буквы на бумаге секунду были чёткими. Потом первая «Г» дрогнула, будто её коснулись влажным пальцем. Через несколько секунд вся строка стала бледной. Не стёрлась сразу. Просто выдохлась. Как чернила на квитанции, которую носили в кармане с ключами. Никита быстро обвёл имя ещё раз. Карандаш оставлял след, но графит тут же светлел.

— Да ну вас, — сказал он тихо.

— Кого «нас»? — спросила Аля.

— Всех.

— Отличная литературная позиция.

Он обвёл имя в третий раз. Теперь на листе остались только борозды. Бумага была продавлена, а слова исчезли.

— Значит, писать бесполезно, — сказала Тамара Игоревна.

— Не совсем, — сказал Виктор Петрович. — След остаётся.

Он взял блокнот, провёл пальцем по продавленным линиям.

— Имени нет, а место от него есть.

— И что с этим делать? — спросила Аля.

Старик пожал плечами.

— Жить, наверное. Мы же часто так и делаем.

Лёха-Пельмень поднялся, подошёл к титану, налил кипятку в стакан Геннадия Аркадьевича. Сначала все смотрели на него как на святотатца. Потом поняли: он просто подогревает чужой остывший чай.

— Зачем? — спросил Михаил.

— Не знаю. Чтоб не стоял холодный.

— Он же уже не выпьет.

— Ну и что? Некоторые вещи делают не потому, что человек увидит. А потому что ты сам рядом сидишь.

Лёха поставил стакан обратно. Пар поднялся тонкой белой ниткой. Пахло крепким чаем, металлом подстаканника и чем-то больничным, хотя больницы в вагоне не было. Разве что все они немного напоминали пациентов, которые ещё спорят с диагнозом.

Варвара Семёновна прошла по проходу с мешком для мусора. Остановилась возле пустой полки, посмотрела на стакан, на Лёху, на остальных.

— Кто чай трогал?

— Я, — сказал Лёха.

— Зачем?

— Чтоб тёплый был.

Она кивнула.

— Нормально.

— Правда?

— Нет. Но лучше, чем если бы вы произнесли речь.

— Я могу и речь.

— Не надо. Покойников словами часто добивают.

— Он покойник? — спросила Аля.

Проводница посмотрела на пустую полку.

— Для вас — почти.

— Что значит «почти»?

— Значит, не цепляйтесь к словам, когда сами боитесь спросить прямо.

— Я прямо и спросила.

— Нет. Вы спросили так, чтобы можно было огрызнуться, если ответ не понравится.

Аля отвернулась к окну. У неё резко покраснели уши. Михаил заметил это и почему-то подумал, что у девятнадцатилетних людей гордость часто держится именно на ушах: лицо ещё может изображать равнодушие, а уши уже всё выдали.

— Что с ним стало? — спросил Михаил.

— Остался.

— Мы это слышали.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что «остался» звучит так, будто он вышел на своей станции и пошёл жить.

— Так он и пошёл.

— В портрет?

— В ту версию себя, которую выбрал.

— Но там же не жизнь.

— Для кого?

Михаил хотел ответить. Не смог. Это была неприятная особенность Варвары Семёновны: она не столько объясняла, сколько убирала из разговора удобные слова. После неё нельзя было просто сказать «не жизнь» и чувствовать себя правым. Для Геннадия Аркадьевича, может быть, это и была жизнь. Аплодисменты, зал, портрет, признание. Пустой семейный столик — побочный ущерб. Люди вообще многое называют побочным ущербом, если не хотят называть это именами.

— Он забудет нас? — спросила Тамара Игоревна.

— Он вас уже не помнит.

Она вздрогнула.

— Как это?

— Просто. Вы для него были пассажирами поезда, от которого он отказался. У каждого выбора есть своя санитарная обработка.

— А мы его?

— А вы будете забывать постепенно. Сначала фамилию. Потом голос. Потом лицо. Потом останется ощущение: ехал с нами какой-то человек. Неприятный, кажется. Или важный. Или жалко его. Потом и это уйдёт.

Никита быстро поднял голову.

— А если сопротивляться?

— Сопротивляйтесь. У нас это не запрещено. Иногда даже украшает поездку.

— Как?

— Говорить о нём. Держать детали. Не превращать сразу в вывод. Человек исчезает быстрее всего, когда из него делают урок.

Михаил посмотрел на свой билет. Строка про аплодисменты всё ещё была там. Буквы не исчезали. Значит, билет имел право помнить то, что им не давалось.

— Он не был хорошим человеком, — сказала Аля.

Варвара Семёновна посмотрела на неё.

— И?

— Что «и»?

— Дальше что?

— Не знаю. Наверное, я не хочу по нему грустить.

— Тогда не грустите. Только не путайте это с тем, что он вам был никто. Никто — это совсем другое. Никто не занимает полку, не пахнет одеколоном, не может открыть бутылку, не злится на девочку в толстовке. Никто — он гладкий. А этот был противный. Значит, уже человек.

Лёха тяжело вздохнул.

— Варвара Семёновна, а вы можете иногда говорить что-нибудь попроще? Например: «чай сто рублей»?

— Чай сто рублей.

— Спасибо. Сразу легче.

— Это ненадолго.

Проводница ушла дальше по вагону, собирая упаковки, скорлупу, салфетки и остатки чужой способности делать вид.

— А куда у тебя билет? — спросила Тамара Игоревна осторожно.

Аля прикусила губу. Потом достала билет из кармана толстовки. Бумага была помята, угол заклеен маленькой наклейкой с чёрным котом.

Она прочитала сама, не отдавая:

— До места, где можно не просыпаться.

Вагон стал очень тихим.

Лёха первым нарушил молчание.

— Место, конечно, заманчивое, — сказал он. — Особенно по понедельникам.

Аля посмотрела на него резко.

— Это не смешно.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы ты меня послала, а не ушла туда в голове.

Она моргнула. Было видно, что ответ сбил её. Она уже приготовила грубость, а ей вдруг некуда стало её деть.

— Я не собираюсь…

— Я тоже много чего не собирался. Потом смотришь — уже восемь лет не звонил.

Аля отвернулась. Телефон в её руках был чёрным. Она нажала кнопку, экран не зажёгся.

— У меня мама думает, что я у подруги, — сказала она. — Подруга думает, что я у парня. Парня нет. Очень удобный человек, кстати. Никогда не подводит.

Тамара Игоревна подалась вперёд.

— А куда вы ехали на самом деле?

— В Питер. Или из Москвы. Неважно.

— Почему неважно?

— Потому что я не собиралась доезжать.

Она сказала это ровно. Без театра. И от этого слова стали тяжелее. Михаил почувствовал, как у него сжалось горло. В девятнадцать лет он думал, что взрослые всё усложняют. В сорок один понял, что они часто просто не знают, как вовремя заметить ребёнка, который уже не кричит.

— Я не хотела умирать, если вы сейчас начнёте делать лица, — сказала Аля быстро. — Я просто хотела, чтобы всё выключилось. На день. На неделю. На сколько получится. Чтобы никто не писал: «Ты где?», «Ты почему не ответила?», «Ты опять всё испортила?», «Ты неблагодарная». Чтобы проснуться где-нибудь,