Провал - Роман Воскресенский

— Соколова, — представилась она подошедшему Хабарову, протягивая руку. — Геолог, аспирант Горного института. Хожу этими пещерами третий год.

— Хабаров, старший группы. — Рукопожатие было коротким, деловым.

Хорошо, что вы здесь. У нас пропавший спелеолог-одиночка, координаты регистрации — общий квадрат, без точной точки входа. Заявленный маршрут непонятен, а сам объект зарегистрировался в МЧС только по общему району, что уже осложняет дело.

— Как давно пропал?

— По контрольному сроку — вчера утром. Фактически неизвестно, когда именно он вошёл в систему. Хабаров сверился с планшетом…

— Громов Алексей Викторович, тридцать пять лет, отставной полковник, спелеолог-одиночка, ходит без сопровождения регулярно. Родственников, готовых подтвердить маршрут, нет.

Марина кивнула, запоминая имя без особых эмоций — работа поисковика приучала не привязываться к именам раньше, чем появится результат, — и присоединилась к группе, двинувшейся вверх по склону к обозначенной на карте точке.

Лагерь обнаружился быстро — палатка на скальном карнизе, аккуратно свёрнутая, растяжки натянуты симметрично, вход развёрнут в сторону лучшего обзора на подход. Марина отметила это машинально, ещё до того, как поняла, что именно отметила — слишком аккуратно для лагеря человека, ушедшего под землю в спешке или испытавшего проблемы. Это был лагерь человека, который знал, что делает, и планирует вернуться.

Спасатели разошлись по периметру, кто-то фотографировал, кто-то опрашивал координаты по рации в штаб. Марина подошла к самому краю расщелины — узкой щели в скальном массиве, заросшей по краям карликовой берёзой, — и остановилась, разглядывая снаряжение, разложенное рядом со входом.

Оно было разложено. Не разбросано, не свалено кучей перед спешным спуском — разложено по системе, понятной только тому, кто раскладывал: слева моток резервной верёвки, аккуратно смотанный, справа — распечатки координат, прижатые камнем от ветра, в центре — блокнот, закрытый, с карандашом, вложенным между страниц как закладка.

Она присела на корточки рядом, разглядывая детали, которые группа спасателей уже сфотографировала и, судя по темпу их работы, готовилась забыть до следующего похожего вызова. Три источника света — основной и два резервных — лежали рядом с обвязкой, все три проверены, судя по положению переключателей, все три заряжены. Аптечка расстёгнута наполовину, будто кто-то доставал что-то и не успел закрыть, — единственная деталь, которая хоть немного нарушала общую картину методичности.

— Смотрите на это, — сказала она вслух, обращаясь к ближайшему спасателю, невысокому парню с позывным «Сокол», судя по нашивке. — Это не похоже на человека, который сорвался в панике или потерял ориентацию.

— Что вы имеете в виду? — Сокол подошёл ближе, глядя туда же, куда смотрела она.

— Снаряжение разложено методично. Если бы он готовился к обычному разведочному спуску, я бы понимала — человек оставляет резерв наверху, спускается налегке, это стандартная практика. Но смотрите на блокнот.

— Она присела на корточки, не трогая находку, только указывая.

Карандаш лежал внутри как закладка, блокнот был закрыт. Это говорило о том, что человек не убегал и не находился в состоянии паники.

— И что это меняет, спросил Сокол без особого интереса, явно торопясь закончить осмотр.

— Это ставит под сомнение официальную версию о том, что человек сорвался, потерял ориентацию и погиб от переохлаждения: картина на месте происшествия ей не соответствует. — Марина выпрямилась и отряхнула колени…

— Человек, который так методично готовится, не совершает азбучных ошибок при спуске.

Дни второй и третий прошли в том же ритме, в каком проходит любая операция, растянутая по регламенту дольше, чем позволяет надежда, но короче, чем требует настоящая тщательность.

Хабаров, выслушав повтор её наблюдения на второе утро, отреагировал с той степенью внимания, которую опытные руководители операций уделяют деталям, не влияющим на итоговый протокол.

— Соколова, я ценю профессиональный взгляд, — сказал он, — но у нас регламент. Одиночный спелеолог, известная по региону система с историей несчастных случаев, обрыв основной верёвки — мы нашли обрывок в точке крепления наверху, кстати, ваше наблюдение о методичности мы зафиксируем в отчёте, но это не меняет протокол поиска.

— Вы спускались внутрь? — спросила она.

— Группа спустилась на доступную глубину — порядка семидесяти метров через основные залы. Дальше система сужается в шахту, которая на нашем оборудовании технически проходима, но требует специализированного спелеоснаряжения и времени, которого у нас три дня по регламенту.

То есть вы не были там, где он на самом деле упал.

Хабаров посмотрел на неё чуть дольше, чем требовал вежливый разговор, — не раздражённо, но с той усталостью человека, для которого подобные разговоры случались в каждой третьей операции.

— Соколова, у меня семнадцать человек, вертолёт, который стоит бюджету дороже, чем весь институт геологии за квартал, и три дня официального окна поиска. Если тело не найдено на доступной глубине и нет прямых признаков, что человек жив, дело переходит в статус «несчастный случай, поиски прекращены».

— Можно взглянуть на верёвку, — спросила она, — ту, что нашли в точке крепления?

Хабаров кивнул одному из спасателей, и тот принёс пакет с уликой — короткий обрывок, обрезанный аккуратно с двух сторон для образца. Марина повертела его в руках, разглядывая срез на просвет.

— Это не потёртость, — сказала она наконец. — Волокна не расслоены постепенно, как бывает при усталости материала. Разрыв в одной точке, края почти ровные. Повреждение могло появиться либо из-за заводского брака в партии, но это маловероятно для сертифицированного снаряжения такого высокого класса, либо в результате контакта с чем-то острым, когда на материал приходилась нагрузка.

— Мы учтём это в отчёте, — повторил Хабаров тем же тоном, каким произносил уже привычные формулировки, и Марина поняла, что дальше спорить бессмысленно: наблюдение зафиксируют, но выводов из него делать никто не станет, потому что регламент не предусматривал графы для «версия, требующая дальнейшего расследования сверх бюджета операции».

Она провела эти два дня, помогая группе там, где могла быть полезна, — читала породу, оценивала риски новых спусков, дважды сама спускалась в связке с одним из спасателей до предела разумной глубины. Шахта, о которой говорил Хабаров, обнаружилась на глубине около сорока метров от последнего доступного зала — узкий вертикальный колодец с обрывком верёвки в точке крепления наверху, уходящий в темноту, которую ни один фонарь группы не пробивал до дна.

На второй день она попросила разрешения спуститься к самому краю шахты лично, без сопровождения группы, — формальность, на которую Хабаров согласился неохотно, но не смог найти веского повода отказать опытному специалисту. Она провисела над колодцем почти час, разглядывая