Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы - Михаил Бениаминович Ямпольский

Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр. организованную систему чисел. И только на границах этого треугольника возникают неопределенность и движение стихий. Имена связываются у Гесиода с местами. Особая значимость мест и обозначающих их имен характерна для греческой культуры. Как замечает Уильям Маркс, греческая трагедия всегда разворачивается «в географических местах, обозначенных на карте, имеющих свое собственное имя: в городе, поселении, на горе, острове и т. д.»127. Важность этих мест, как мне кажется, во многом определяется их связанностью с именами.

Такая система приводит к размножению имен. В мифах встречаются различные имена как будто одних и тех же богов, которым эти имена постоянно придают какую-то иную черту. Этому способствовало существование в мифологии групповых божеств вроде муз, мойр или харит. У спартанцев, например, было две хариты – Клета и Фаенна (Славная и Блестящая), у афинян они носили имена Авксо и Гегемона. Но в некоторых местах харит было три – Аглая, Ефросинья и Талия. Да и их родители тоже калейдоскопически меняются от автора к автору: то они дочери Эглы и Гелиоса, то Илифии, то Диониса и Афродиты, то Диониса и Корониды, то Океана и Эвриномы.

Еще в 1932 году Луи Жерне и Андре Буланже утверждали, что в архаические времена греческие божества обладали абстрактной неопределенностью: «По мере того как божественные личности воплощались в репрезентациях, в отношения между человеком и божественным проникает элемент случайности»128. Первоначально жертвоприношения безусловно достигали богов, но по мере того как боги все более и более индивидуализировались, между верующим и богом устанавливалось подобие личных отношений, которые умножали имена, способствующие индивидуации богов. Этому служили так называемые эпитеты и эпиклесы (ἐπίκλησις), присоединяемые к именам богов. Винсиан Пиренн-Дельфорж приходит к выводу, что в греческой религии каждый бог фигурирует «во множественном числе». Бог был совокупностью единого имени и множества атрибутов – эпиклес129. Эти дополнительные уточнения выделяли некий аспект божества и его отношение к местному культу. Пиренн-Дельфорж связывает эпиклесу с ритуальным использованием имени бога (теонима), уточнение которого служило, в частности, адресному индивидуальному жертвоприношению. Использование эпиклесы в ритуально-вотивной функции превращает ее из имени как знака в носителя некой магической энергии, которая позволяет имени (логосу) как бы проникнуть в плоть божественной сущности. Это инструмент преодоления знаковости и установления магии присутствия.

Умножение имен в пределе ведет к тому, что огромное количество аспектов некой сущности приобретает имя, так что сама эта сущность распыляется во множестве имен, мест, аспектов. Все это невольно напоминает то, что Платон отмечал, обсуждая стихии, в частности воду, когда говорил, что само слова вода, отсылая к некоему неустойчивому аспекту некой сущности, в конце концов утрачивает всякий смысл. Клеманс Рамну описывала переход от мифологии гесиодовского типа к ранней философии как поэтапную трансформацию понимания имени. Так, она берет мифическую Ночь из «Теогонии» – дочь первичного Хаоса. Ночь – Никс (Νύξ) сопровождается у Гесиода «кортежем заклинательных эпитетов: Черная, Темная, Сумрачная, Опасная»130. (1) Первоначально имя это означает проявление силы, являющей себя в ночных ритуалах. (2) Затем это имя становится частью генеалогий, где оно занимает одно из первых мест. Ему начинают приписываться достоинства Пророчицы, Матери и Царицы. (3) На третьем этапе происходит радикальный сдвиг. От имени ничего не остается, кроме самого имени: «образ Царицы-пророчицы стирается. Имя сохраняет силу заклинания»131. (4) Имя превращается просто в слово с остатком силы. Теперь его можно использовать в гаданиях, играх. Оно отныне способно приобретать новые значения. (5) На этой стадии это просто слово, способное обозначать лишенный всякой мистики феномен ночи, а затем и «научный» феномен захода солнца. (6) Традиция генеалогий и игры слов остается лишь как нечто вторичное. Теперь слово может подвергаться искажениям, трансформациям, словообразованиям.

Досократиков Рамну помещает где-то между третьим и пятым этапами. Прежде всего происходит освобождение имени от места в генеалогических иерархиях, что позволяет сближаться тем именам, которые раньше относились к разным ранжирам и не могли взаимодействовать. Так, у Гесиода Ночь рождает День («Ночь же Эфир родила и сияющий День»). Так что Ночь и День относятся к разным поколениям. Но у Гераклита Ночь и День помещаются вместе, соединяясь внутри неразрывной оппозиции. Гераклит описывает такую трансформацию у Гесиода как переход от бессвязной множественности к некоему смысловому единству: «Учитель большинства – Гесиод. Они убеждены, что он знает больше всех – это тот, который не знал даже, что такое день и ночь: ведь они суть одно»132 (14 (57)). «Большинство», «больше всех» тут – это прямая отсылка к множественности, которая упускает из виду единство133. Каталоги имен у досократиков сменяются таблицами противоположностей, которые сохраняют свое эпистемологическое значение до сегодняшнего дня и в какой-то степени формируют философию. Гераклит фиксирует некоторые из противоположностей, относя их к единому, которое он называет Богом: «Бог: день – ночь, зима – лето, война – мир, избыток – нужда…» (43 (67))134 При этом противоположности постоянно переходят друг в друга, так как воистину являются манифестациями (феноменами) одного и того же. Приведу еще один фрагмент Гераклита, донесенный до нас Плутархом: «Одно и то же в нас – живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое: это, внезапно изменившись, стало тем, а то, снова внезапно изменившись, стало этим» (76 (88))135.

Такое понимание множества, обнаруживающего единство, прямо предвосхищает рассуждения Тимея о воде, которая становится то землей, то воздухом, то огнем. Знаменитое изречение Гераклита «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку» также является иллюстрацией к паре оппозиций «тот же – иной». Рамну приводит таблицы оппозиций, выработанные разными досократиками. Пифагор: ограниченное – неограниченное; непарное – парное; единое – множественное; правое – левое; мужское – женское; покой – движение; прямая – кривая; свет – темнота; хороший – плохой; равный – неравный136. Парменид: память – забвение; голос – молчание; живой – мертвый; теплое – холодное; легкое – плотное137. Эмпедокл: темнота – свет; война – мир; красота – уродство; скорость – медлительность; истина – невнятность; жизнь – смерть; сон – бодрствование; движение – покой; блеск – скверна; молчание – тишина138.

Мышление оппозициями ставит досократиков перед проблемой, которая не стояла перед мудрецами раньше и из которой вырастает европейская метафизика. Каждый член оппозиции принадлежит некоему единому, частью которого является. Но это единое во множестве случаев не может быть названо. Единство дня и ночи как будто подпадает под понятие «сутки». Но сутки – это лишь совокупность часов, на которые мы разбиваем единицу нашего функционирования в мире от утра до следующего утра. Само единство света и тьмы, дня и ночи не имеет названия. Тем более нет названий для единства войны и мира, жизни и смерти, хорошего и плохого. Древние мудрецы ощущают глубинную связь между этими феноменами, но каждый раз наталкиваются на границы языка и способности называть исток (ἀρχή), из которого возникают феномены, имеющие разные обличия и лишь в своем истоке соединенные вместе. Точно так же у Тимея нет слова, чтобы обозначить все состояния воды – жидкое, твердое, газообразное. При этом досократики отдают себе отчет в том, что именно в этой области доязыкового, неназываемого, не превратившегося в слово и лежит глубинный смысл мира.

Известный фрагмент Гераклита говорит об этом, как обычно, в сложной для понимания форме:

А. Лебедев приводит множество доказательств того, что «этот логос» отсылает к Вселенной, которая явлена человеку, то есть

Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр.