Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы - Михаил Бениаминович Ямпольский
Об этих садах упоминает Платон в «Федре», где Сократ рассуждает:
Скажи мне вот что: разве станет разумный земледелец, радеющий о посеве и желающий получить урожай, всерьез возделывать летом сады Адониса ради удовольствия восемь дней любоваться хорошими всходами? Если он и делает это иной раз, то только для забавы, ради праздника. А всерьез он сеет, где надлежит, применяя земледельческое искусство, и бывает доволен, когда на восьмой месяц созреет его посев85.
Эти восемь дней напоминают неделю скороспелого библейского творения, нарушающего законы развития природы. Любопытно, что Сократ сравнивает скорость развития и плодоношения с письмом и говорит о том, что скорость созревания в искусственном саду напоминает то, как пишут «по воде чернилами, сея при помощи тростниковой палочки сочинения»86, в то время как правильный процесс письма (то есть вынашивания словесных плодов) должен быть иным:
…когда он пишет, он накапливает запас воспоминаний для себя самого на то время, когда наступит старость – возраст забвенья, да и для всякого, кто пойдет по его следам; и он порадуется при виде нежных всходов87.
О письме памяти и забвения речь еще пойдет в конце этой книги. Слово не возникает мгновенно, оно должно медленно зреть и быть связанным с процессом анамнесиса – воспоминания, как восхождения из некой глубоко погребенной первичности. Самое важное тут – указание на прямую связь речи и письма с фюсис – греческой природой. Слово растет вместе с ростом живого и оказывается плодом этого роста. Слово пронизывает жизнь и нерасторжимо связано с ней. Сократ прямо говорит о том, что пишущий «сеет сады письменности»88, которые только тогда приносят нужные плоды, когда они засеяны в душе человека, ищущего знаний. Без знаний сады письма становятся эквивалентом садов Адониса.
Напомню, что место, где разворачивается диалог в «Федре», само представляет райский уголок и прибежище для святилища нимф и Ахелоя89. Этот райский уголок перекликается с тем, что является душам в их странствии за богами в небесных сферах90. Шествия богов и бессмертных душ достигают вершины поднебесного свода, откуда открывается вид на некую область, лежащую за пределами неба:
Занебесную область не воспел никто из здешних поэтов, да никогда и не воспоет по достоинству. Она же вот какова (ведь надо наконец осмелиться сказать истину, особенно когда говоришь об истине): эту область занимает бесцветная, без очертаний, неосязаемая сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души – уму; на нее-то и направлен истинный род знания91.
Эта неописуемая область, согласно Платону, есть область «подлинного бытия». Удивительным образом боги способны созерцать бытие лишь недолго, так как небесные сферы в своем вращении уносят их прочь от занебесной области. Еще менее, чем богам, доступна эта область душам обычных смертных. Сократ описывает, как души стремятся к этой области бытия, как они топчут и калечат друг друга, пытаясь ее достичь. Он же задается вопросом:
Но ради чего так стараются узреть поле истины, увидеть, где оно? Да ведь как раз там, на лугах, пастбище для лучшей стороны души, а природа крыла, поднимающего душу, этим и питается. Закон же Адрастеи таков: душа, ставшая спутницей бога и увидевшая хоть частицу истины, будет благополучна вплоть до следующего кругооборота, и, если она в состоянии совершать это всегда, она всегда будет невредимой. Когда же она не будет в силах сопутствовать и видеть, но, постигнутая какой-нибудь случайностью, исполнится забвения и зла и отяжелеет, а отяжелев, утратит крылья и падет на землю, тогда есть закон, чтобы при первом рождении не вселялась она ни в какое живое существо92.
Неспособность увидеть область истины погружает душу в цепочку перерождений, в то время как такое созерцание позволяет сохраниться без изменений.
Здесь эта область неописуемого бытия называется полем истины – pedion aletheias (αληθείας πεδίον). При этом поле тут понимается как покрытый растениями луг. Именно поле, луг вбирают в себя модель природы, которая начиная с римлян будет связываться с садом. Но само предпочтение, отдаваемое полю или лугу, показательно, ведь они воплощают скорее некую вегетативную неоформленность, нежели эстетическую форму, связанную с садом. Существенно, что нечто, первоначально описываемое как неосязаемое и без очертаний, второй раз дается как поле или луг. Неосязаемость области бытия понятна, ведь область эта лежит вне конкретики понятий и явлений. Нет здесь и изменений, то есть движения. Именно поэтому созерцание этой области блокирует перерождение душ. Поле же в данном случае отсылает к невыразимости истока, из которого сформируется видимый мир, наделенный способностью к развитию. Это поле-исток – начало природы, место, где идеи еще не породили развития и не привели к его самообнаружению. Джованни Феррари в исследовании «Федра» замечает, насколько удивительно, что боги у Сократа не проводят свою жизнь в вечном созерцании форм, но допущены к их созерцанию только периодически93.
Миф «Федра» в интересующем меня сейчас аспекте интересен тем, что в нем неизменное и неоформленное каким-то образом перекрещивается с растущим и природным. Поле истины вбирает в себя и то и другое. В каком-то смысле тут присутствует тень экфрасиса, который разворачивается, как всякий текст, во времени, но превращает описываемое в картину, трансцендирующую время. Мюррей Кригер в известной книге об экфрасисе видел в этом явлении комбинацию «двух противоположных импульсов, противоположных чувств относительно языка». Первый импульс
жаждет пространственной фиксации, в то время как второй жаждет свободы временного потока. Первый требует от языка – невзирая на его немотивированный и темпоральный характер – замереть в пространственной форме. И при этом он сохраняет сознание неспособности слов соединиться в некоем мгновении (tout à coup), в едином мазке чувственной непосредственности, в подобии мгновенного воздействия94.
Этот импульс выражается в стремлении описывать меняющуюся действительность как серию неподвижных живописных картин. Противоположный этому импульс побуждает пишущего превращать неподвижные картинки в разворачивающийся текст, который разрушает статику картинки и, по выражению Кригера, вводит читателя в «антиживописную смазанность (anti-pictorial blur)»95. Любопытным образом Кригер пишет о связанной с экфрасисом своего рода потребности внедрить «кратковременное чувство бытия, позаимствованное из пластических искусств, в сердцевину ускользающего мира словесного становления…»96. Я думаю, что и в описании поля истины есть сходный двойственный импульс, за которым проступает нечто гораздо большее: тут возникает призрак невыразимого бытия, из которого возможен (и неизбежен) генезис мира. Но генезис этот сильно отличается от роста растений в саду, хотя и перекликается с ним. Поле – носитель множества умозрительных форм, подобных семенам, из которых может возникнуть непредсказуемо разное.
Поле истины возникает и в ином тексте, а именно в трактате Плутарха «Об угасании оракулов». Тут стоик Клеомброт, о котором говорится, что он «лакедемонянин, который долго по Египту странствовал, и землям троглодитов, и даже заплывал за море Красное – причем не в качестве торговца, а из желания увидеть больше и узнать»97, пересказывает космологические взгляды пифагорейца Петрона, донесенные в труде сицилийского историка Гипписа из Регии. Конкретно речь
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр.