Тег #Кризис - Ник Тарасов

— Понял, — сказал он. — Больше не буду. Это не потому, что ты меня напугала, а потому, что тебе сейчас и без меня хреново.

— Спасибо и на том. Теперь по делу.

Я взяла лист и набросала ему актуальные задачи на ближайшее время.

— Ясно, Марина.

— По Дорохову что?

Гера пожал плечами.

— Всё то же самое. Комментарии идут, объёмы держим, под каждым роликом набирается. Он новых роликов почти не выкладывает, там уже недели полторы тишина, так что мы работаем по старому. Кто-то у него начал чистить, довольно шустро, кстати. Часть снимают в течение дня. Учитывая события в его жизни и предполагаемую гиперзанятость — может, модератора взял.

— Верная мысль. Значит, посадил человека.

— Ага. Значит, посадил.

— Ладно. — Я постучала карандашом. — Продолжаем как есть.

Гера не сразу ответил. Посмотрел на меня, потом на лист в моих руках.

— Паузу не хочешь? Ты уезжаешь, я один, если что-то пойдёт не так, тебя не будет рядом.

— Не хочу. Я же не на дно Марианской впадины спускаться еду в батискафе. Буду на связи. Если какой кипиш — звони.

Он поднял ладони.

— Как скажешь. Это твои деньги.

Он ушёл, а я осталась сидеть и думать о том, что вообще-то он предложил разумную вещь и что нормальный руководитель на паузу согласился бы. Можно было хотя бы несколько дней ничего не трогать. Ничего бы от этого я не потеряла.

Но я не согласилась.

Я не согласилась ровно по одной причине: если я сейчас останавливаю кампанию в тот самый день, когда узнала про отца, я тем самым признаю, что связь между этими вещами существует.

А связи нет. Я в неё не верю.

И раз не верю, то и останавливать нечего.

К тому же, недопустимо, чтобы подчинённые, Гера тот же, видели во мне суеверную слабачку.

* * *

Домой я приехала в начале восьмого.

Разделась, поставила чайник, потом… выключила его, потому что чай мне был не нужен. Села на кухне и набрала Рината.

Он ответил после третьего гудка.

— Да. Слушаю.

— Это я. У меня умер отец. Завтра уезжаю в посёлок, выпаду на какое-то время. Форум остаётся в надёжных руках моих айтишников, я буду на связи в случае чего критического.

Пауза.

— Марина.

— Что?

— Что с отцом случилось?

— Утром. Дома. Умер. Мне сказала бабушка, подробностей я не знаю.

Ещё пауза, короче.

— Куда ехать? Я выделю тебе из нашего парка машину с водителем, нормальную, не эту твою тюменскую самодеятельность с такси. И до посёлка, и обратно, и сколько надо там.

— Не нужно…

— Чтобы надёжнее.

— Ринат. Не нужно.

— Деньги? На похороны уходит больше, чем люди рассчитывают, я знаю, о чём говорю.

— У меня есть деньги. Ты ж сделал меня рублёвым мультимиллионером. И свои имеются. У меня всё есть.

Он замолчал, и я слышала, как он дышит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если понадобится — просто набери. В любое время суток.

— Хорошо. Спасибо.

— И, Марина…

— Я справлюсь.

— Ладно, я понял, — сказал он.

Он положил трубку первым, и я осталась сидеть с телефоном в руке.

Я ещё какое-то время смотрела на экран, хотя там уже ничего не было. Ринат не стал расспрашивать дальше, не начал утешать, не полез с советами. Просто предложил решить то, что можно решить деньгами и организацией процесса. Наверное, поэтому я и согласилась на его помощь мысленно, хотя вслух отказалась. Согласилась в том плане, что если что-то и правда нужно будет, пока я там — я позвоню. Но постараюсь справиться сама.

Алиса возилась под столом с игрушечной мышкой. Той самой драной, с оторванным хвостом, которая ей нравится больше всех купленных. Подбросила её, потеряла, нашла, снова подбросила и погналась за ней в коридор, разъезжаясь лапами на повороте.

Я смотрела на неё несколько минут.

Просто сидела и смотрела, как кошка гоняет по полу тряпичную мышь.

Всё вокруг продолжало существовать совершенно нормально. Холодильник гудел. За окном кто-то ходил по двору, громко разговаривая, хлопнула дверь подъезда. Алиса возилась со своей мышью и вообще не подозревала, что сегодня утром у меня умер отец. Котейка ж, у неё свои кошачьи заботы.

А потом меня накрыло.

* * *

Я закрыла лицо руками и заревела так, как не ревела ни в этой жизни, ни, кажется, в прошлой.

Взахлёб, с подвыванием, некрасиво, с текущим носом и трясущимися плечами. Меня выгибало от этого рёва, я хватала ртом воздух и снова начинала. Я пыталась остановиться, вдохнуть нормально, взять себя в руки, но тело будто решило, что сегодня оно само разберётся со всем тем, что я несколько часов держала внутри.

И самое мерзкое — я ничего не могла с этим сделать.

Я привыкла держать себя в руках. Разобраться, разложить, принять решение, перейти к следующему пункту. Даже когда больно, даже когда страшно, даже когда хочется послать всё к чёрту — сначала понять, что делать, а потом делать.

А тут делать было нечего.

Оставалось только плакать.

Я плакала о человеке, с которым за последнее время виделась совсем ничего. Он ведь и в больницу ко мне тогда не смог приехать, только по телефону общались… У каждого свои дела, своя работа, свои заботы. Но я помнила его голос, его привычку сначала выслушать, а потом спокойно сказать то, что действительно думает. Помнила, как он спрашивал, как я, как работа, что у меня получается, что не получается — особенно наша задушевная беседа на Новый год. Его советы я сначала мысленно отправляла куда подальше, а потом… обнаруживала, что он был прав.

Он никогда не пытался меня переделать. Он и Марину Вершинину так воспитывал, очевидно. Просто разговаривал со мной как со взрослым человеком, которому есть что сказать и который сам решит, что с этим делать.

И почему-то именно это теперь оказалось самым страшным.

Я плакала о человеке, которого почти не было рядом.

О мужчине, который был мне не отец. Но был тем, который занимал в моей жизни не менее ценное место.

Я не хотела признавать эту простую вещь. Она была неудобной, неправильной, какой-то слишком сентиментальной. Гораздо проще было считать его просто хорошим человеком из моей фоновой жизни, что досталась мне от настоящей Марины.

И