Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

В итоге исправник согласился платить по серебряному рублю за каждую голову, без учёта откормленных и изменённых, но часть суммы отдавал крестьянами, которые вполне официально закрепляются за Малым Днищем и помещиком Александром Алексеевичем Дубравиным.

Под шумок я собирался легализовать и беженцев с Михайлова Погоста, но сейчас об этом исправнику говорить не стал. А то от моей наглости его удар хватит, и всё заново с преемником начинай. А мертвяки к тому моменту уже и сгнить успеют.

На том и порешили. Ударили по рукам, выпили за успех, и, наконец, расслабились. На столе возникла новая еда — Марфа, видимо, смирившись с неизбежным, расстаралась, и к груздям прибавились щи, каша с салом и пирог с капустой.

Пошли шутки, послышался смех, исправник рассказывал про какого-то порховского купца, заложившего дом за долги и спустившего все деньги на бабу, которая, якобы благородных кровей была, а оказалась обыкновенной мошенницей, вильнула хвостом — и только её и видели.

Сабуров хохотал и хлопал Щукина по плечу, и не верилось, что ещё минуту назад эти двое готовы были друг друга удавить.

Писарь спал. Уже даже не всхрапывая — тихо и мирно, уронив голову на тетрадь с подсчётами. Я опрокинул в себя очередную чарку, закусил и почувствовал себя, наконец, полностью удовлетворённым.

И в этот момент в избу вошёл Ерофеич. Я и не заметил, как он ускользнул на улицу, а сейчас он стоял на пороге с таким лицом, что я сразу понял: что-то случилось.

Чёрт подери, смогу я когда-нибудь по-человечески отдохнуть, или это часть моего родового проклятия?

— Ерофеич, — сказал я, опустив чарку на стол. — Чего там?

— Барин, — проговорил он тихо, но тишина эта звучала как-то особенно зловеще. — Там это… Церковники приехали.

Церковники.

Слово ударило, как пощёчина, и весь хмель выветрился мгновенно. Я сидел за столом с чаркой в руке, и смотрел на Ерофеича, а в голове с лихорадочной скоростью крутились варианты один хуже другого.

Церковники. Откуда? Зачем? Кто-то что-то прознал? Крестьянская молва об удачливом барине дошла до чьих-то ушей и показалась подозрительной? Или это обычные меры — после нашествия орды церковь всегда присылает своих людей, проверить, не завелось ли в деревне чего-нибудь богопротивного?

Мор-то, по церковной версии, — дело рук некромантов, и каждое крупное нашествие нежити для них — повод пошарить по округе…

А может, это и вовсе по Настасьину душу? Проболтался кто-то о травнице, что умеет мертвяцкую порчу выводить… Тут и так за знахарство плетьми угощают, а за ведовство и вовсе на костёр отправить могут, а если ещё и о порче прознают… Церковный суд не разбирает, лечишь ты или калечишь, а горят все одинаково.

Почему-то от мыслей, что церковники могли пожаловать за Настасьей, кровь у меня похолодела сильнее, чем когда я гадал о собственной судьбе.

Так, ладно. Семь бед — один ответ. Пока сам не пообщаюсь, не узнаю. А от того, что я тут в избе сижу, быстрее ничего не выяснится.

Я поднялся, поправил саблю, одёрнул сюртук и двинулся к двери. Сабуров, до сих пор державший в руке надкушенный огурец, обернулся:

— Ты куда?

— Сейчас вернусь. Ещё гости пожаловали, встретить надо.

Сабуров хотел что-то спросить, но я уже вышел. Щукин проводил меня взглядом, но промолчал — кажется, исправник уже вообще не очень понимал, что вокруг происходит. Свекольная, что легла поверх сабуровской водки, дело своё делала…

На улице было темно и тихо. Я шёл к воротам и лихорадочно размышлял, как мне выкручиваться из сложившейся ситуации.

Настасья наказывала поискать в «Некронике» способы спрятать дар — но я, конечно же, этого по сию пору не сделал. Некогда было, не до того. И вот теперь за воротами стояли церковники, а я понятия не имел, как спрятать то, что, по словам Настасьи, смердело за версту.

Вся надежда была на оберег. Кожаный шнурок с узлами висел на шее под рубахой, Настасья сказала — поможет. Но насколько? Я не удивлюсь, если церковники чуют такие вещи не хуже самой Настасьи.

Стоп. А что, если…

Я вспомнил, как прятался от мертвяков посреди орды, когда пробивался к водителю, как прикрывал свой костёр невидимой ладонью, приглушая огонь, чтобы нечисть не чуяла. Тогда это сработало — мертвяки теряли ко мне интерес и брели мимо. Но тогда я скрывал себя от мёртвых. Сейчас же нужно скрыться от живых.

А вдруг получится так же?

Я закрыл глаза и потянулся внутрь. К собственному огню, к тому, что «Некроника» называла «огарочком», а Настасья — «тёмным даром, который за версту смердит».

Правда, у меня был не «огарочек». У меня было пламя. Ровное, сильное, чёрное — чернее ночного неба. И от этого пламени во все стороны сыпались искры — тоже чёрные, мелкие, злые, как рой мошкары над болотом.

Чёрт. Настасья не преувеличивала. С таким костром можно было не прятаться вовсе — любой, кто хоть немного чувствует подобное, засечёт меня за версту.

Ну, будем надеяться, пока что этого не произошло.

Я мысленно накрыл пламя ладонями, как накрывают свечу, чтобы её не задуло ветром, и попробовал пригасить пламя. По телу пробежала дрожь, горячая, неприятная… В висках загудело, а к горлу подкатила тошнота. Пламя дёрнулось, затрепетало под моими ладонями — и стало чуть меньше.

Мало. Мало, чёрт побери!

Я стиснул зубы и надавил сильнее. Пламя зашипело, заплевалось искрами, как мокрое полено в печи, — сопротивлялось, не хотело гаснуть, отталкивало мои руки. По лбу потёк холодный, противный пот, перед глазами поплыло…

Ещё, ещё немного. Давай!

Я сжал фитилёк — основу пламени, сжал изо всех сил, пламя пыхнуло в последний раз — злобно, протестующе — и погасло…

Не до конца. Съёжилось, стянулось в крохотный, едва тлеющий огарочек, тусклый, как умирающий уголёк в прогоревшей печи. Меньше, чем у мертвяков — у тех хоть что-то мерцало, а тут еле-еле, на самом пороге восприятия. Но я знал — раздуть его обратно особых усилий не потребует.

Что ж, надеюсь, этого будет достаточно.

Я выпрямился, отдышался, вытер лоб рукавом и понял, что семенивший рядом Ерофеич уже третий раз у меня что-то переспрашивал.

— Прости, Ерофеич, задумался, — проговорил я, удивившись тому, насколько сел у меня голос. Что говоришь-то?

— Говорю, водка-то кончилась, барин! Вся, до капельки! Вина у нас отродясь не водилось, так что ж теперь, святого отца самогонкой потчевать, что ли?

— Уймись, Ерофеич, — оборвал его я. — Церковник же! Может, ему и пить не положено…

— Ой, барин, — Ерофеич