Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд

Обязаны ли мы каждую отдельную часть явного содержания сновидения схожим образом заменять бессознательными идеями? Строго говоря, да; при толковании подлинных снов мы не вправе уклоняться от этой обязанности. Сновидцу надлежит при этом отвечать нам самым подробным образом. Понятно, что подобные требования мы не можем предъявить к творению художника; но все же не следует упускать из виду тот факт, что пока мы не подвергали толкованию или переложению основное содержание этого сновидения.

Да, сновидение Ханольда – страшный сон. Его содержание пугает, во сне сновидец испытывает страх, а болезненные ощущения сохраняются и после пробуждения. Это обстоятельство не благоприятствует нашей попытке объяснения; мы вынуждены опять многое заимствовать из книги о толковании сновидений. Она советует не впадать в ошибку и не приписывать страх, ощущаемый во сне, содержанию сновидения (ведь содержание сновидений трактуется иначе, нежели содержание представлений в состоянии бодрствования). Еще она обращает наше внимание на то, как часто во сне мы видим поистине жуткие зрелища, не ощущая даже намека на страх. Истинное положение дел совершенно иное, его трудно разгадать, но наверняка можно прояснить. Страх в страшном сне, как вообще любой нервический страх, соответствует сексуальному аффекту, либидозному чувству и возникает в результате вытеснения из либидо[34]. Следовательно, при толковании сновидений страх нужно заменять сексуальным возбуждением. Теперь страх оказывает – не всегда, но зачастую – сильнейшее влияние на содержание сновидения и привносит в него представления, которые кажутся осознанному и ошибочному пониманию сновидения соответствующими аффекту страха. Это, так сказать, отнюдь не типичный случай, ибо достаточно страшных снов, содержание которых совсем не пугает, где ощущаемый страх нельзя объяснить на языке сознания.

Я сознаю, что такое объяснение страха в сновидении звучит очень странно и не вызывает доверия, но могу только посоветовать к нему привыкнуть. Впрочем, было бы полезно соединить сновидение Норберта Ханольда с этим пониманием страха и на данной основе попробовать его объяснить. В таком случае мы сказали бы, что ночью у сновидца пробудилась любовная страсть, подтолкнувшая его к осознанному воспоминанию о возлюбленной и к выходу из бреда, но страсть подверглась новому неприятию и преобразовалась в страх, который теперь сам вводит в содержание сновидения страшные картины из школьных воспоминаний сновидца. То есть подлинное бессознательное содержание сновидения – любовная тоска по знакомой когда-то Зое – преобразовывается в явное содержание о гибели Помпей и утрате Градивы.

Полагаю, что до сих пор все звучало совершенно правдоподобно. Но, по-видимому, тут правомерно сделать следующее замечание: раз эротические желания образуют неискаженное содержание сновидения, то требуется и в видоизмененном сновидении показать скрытые, но заметные остатки последних. Что ж, это возможно, достаточно сослаться на последнюю часть повести. При первой встрече с мнимой Градивой Ханольд вспоминает свое сновидение и обращается к призраку с просьбой снова прилечь на ступени храма, как во сне. Однако в ответ молодая дама с негодованием поднимается и покидает своего странного собеседника, поскольку в его управляемых бредом словах она уловила непристойное эротическое желание. Думаю, мы вправе присоединиться к толкованию Градивы: большей определенности в описании эротического желания не всегда можно требовать даже от подлинного сна.

Итак, применение некоторых правил толкования сновидений к первому сну Ханольда оказалось успешным, сделало понятными его основные черты и включило его в контекст повести. Должен ли автор, создавая данное сновидение, соблюдать эти правила? Вдобавок можно задать и другой вопрос – почему вообще писатель вводит сновидение как способ дальнейшего развития бреда? По моему мнению, это очень остроумный ход, который, опять-таки, точно соответствует реальности. Мы отмечали, что в случаях заболеваний бредовое образование нередко примыкает к сновидению, но после наших объяснений сущности сновидения в таком положении дел нет нужды искать новую загадку. Сновидение и бред возникают из одного и того же источника – из вытесненного; сновидение – это, так сказать, физиологический бред нормального человека. Прежде чем вытесненное окажется достаточно сильным, чтобы проникнуть в состояние бодрствования в виде бреда, оно легко может добиться первого успеха, воспользовавшись благоприятными условиями сна, и принять форму продолжительного сновидения. Дело в том, что во сне наряду с сокращением психической деятельности наступает и спад в силе сопротивления, которое господствующие психические силы оказывают вытесненному. Именно этот спад делает возможным формирование сновидения, и потому для нас оно становится лучшим доступом к познанию бессознательной психики. Но с восстановлением психического состояния бодрствования сновидение обыкновенно улетучивается, а завоевания бессознательного опять устраняются.

Дальнейшее развитие сюжета предлагает нам еще одно сновидение, которое, возможно даже больше первого, искушает нас перевести его и включить в общую связь происходящего в психике героя. Но мы мало чего добьемся, если прервем авторское изложение и прямо поспешим к этому второму сновидению, ибо всякому, кто желает истолковать сновидение другого, надлежит как можно подробнее выспросить об опыте сновидца, равно внешнем и внутреннем. Потому лучше всего будет, пожалуй, придерживаться нити повествования и поступательно комментировать сюжет.

* * *

Новое наваждение – гибель Градивы при разрушении Помпей в 79 году – не единственное последствие первого, уже проанализированного нами сновидения. Под воздействием этого бреда Ханольд решает отправиться в Италию и в конце концов оказывается в Помпеях. Но чуть ранее с ним приключается еще кое-что: выглядывая из окна, он будто бы замечает на улице женскую фигуру с осанкой и походкой Градивы; спешно выбегает из дома, не потрудившись одеться, и подвергается насмешкам прохожих. По возвращении домой пение канарейки, сидящей в клетке на окне дома напротив, вызывает у него настроение освободиться, а в результате решение о весеннем путешествии быстро принимается и исполняется.

Автор уделяет пристальное внимание этому путешествию Ханольда и даже позволяет своему герою отчасти осознать внутренние процессы. Разумеется, Ханольд находит научный предлог для своего путешествия, но недолго тешит себя этой мыслью: на самом деле он вполне сознает, что побуждение к путешествию возникло у него из некоего «невыразимого чувства». Это «причудливое беспокойство» заставляет досадовать на все вокруг, гонит из Рима в Неаполь и оттуда в Помпеи, но даже в городе своих грез он не может справиться с дурным настроением. Его раздражают воркующие путешественники-новобрачные и возмущает наглость комнатных мух в гостиницах Помпей. При этом он догадывается, что виной досаде и раздражению – не только здешнее окружение, но и некие внутренние метания. Он злится и клянет весь белый свет,