Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд
Эти важные особенности – двоякая детерминация фантазий и решений, поиск осознанных предлогов для действий, обоснование которых во многом определяется вытесненным содержанием, – по мере развертывания сюжета повести предстают все чаще и, пожалуй, отчетливее. Так и должно быть, ибо тем самым автор улавливает и воспроизводит основную постоянную характеристику болезненных психических процессов.
* * *
Развитие бреда Норберта Ханольда происходит благодаря сновидению, которое, не будучи вызвано никаким новым событием, полностью проистекает, по всей видимости, из истерзанной конфликтом психики. Но давайте все же остановимся, прежде чем проверять, оправдывает ли автор при создании сновидений наши ожидания углубленного понимания происходящего. Здесь нужно уточнить, что говорят психиатры о возникновении бреда, как психиатрия относится к роли вытеснения и бессознательного, к конфликту и к компромиссным образованиям. Если коротко, попробуем установить, может ли художественное описание происхождения бреда устоять перед приговором науки.
Тут нам предстоит, как ни странно, дать неожиданный ответ. В действительности, к сожалению, дело обстоит совсем наоборот: наука не в силах устоять перед достижениями художников. Между наследственно-конституционными предпосылками и уже готовыми плодами бреда она позволяет зиять провалу, который у нашего автора мы видим заполненным. Наука еще не догадывается о значении вытеснения, не признает, что для объяснения мира психопатологических явлений совершенно необходимо бессознательное, не ищет оснований бреда в психическом конфликте и не воспринимает симптомы последнего как компромиссы. Получается, что наш автор одинок в противостоянии с наукой как таковой? Нет, уже нет, если допустимо причислять к науке и собственные работы, ведь на протяжении ряда лет – и вплоть до последнего времени в полном одиночестве[29] – я защищал все те воззрения, которые здесь извлекаю из йенсеновской «Градивы» и излагаю на профессиональном языке. Я показал – наиболее подробно для состояний, известных как истерия и навязчивые представления, – что индивидуальное условие психических расстройств есть частичное подавление влечений и вытеснение представлений, выражающих подавленное влечение; позднее мои выводы подтвердились и для некоторых форм бреда[30]. Всегда ли по этой причине принимаемые во внимание влечения являются элементами сексуального влечения или могут быть явлениями иного рода – этот вопрос не имеет значения для анализа «Градивы», поскольку в данном случае речь определенно идет о подавлении эротического чувства. Значимость гипотезы психического конфликта и образования симптомов путем компромисса между двумя противоборствующими течениями психики я доказал на реально наблюдаемых и подвергшихся лечению случаях болезни – именно тем способом, какой применил к истории вымышленного персонажа Норберта Ханольда[31]. А до меня попытки свести невротические, в особенности истерические следы болезни к влиянию бессознательных идей предпринимали П. Жане, ученик великого Шарко, и в соавторстве со мной Йозеф Брейер в Вене[32].
Когда я с 1893 года погрузился в исследование возникновения психических расстройств, мне было невдомек, что следует искать подтверждение своим изысканиям в литературных сочинениях, поэтому я был немало удивлен, когда в опубликованной в 1903 году «Градиве» выяснилось, что ее автор положил в основу своего творения те самые новые идеи, почерпнутые мною из врачебной практики. Как же художник пришел к тем же знаниям, что и врач, – по крайней мере, почему повел себя так, словно знал то же самое?
* * *
Бред Норберта Ханольда, как отмечалось, претерпевает дальнейшее развитие благодаря сновидению, приснившемуся герою в пылу усилий удостовериться на улицах родного города в подлинном существовании походки, подобной походке Градивы. Содержание этого сновидения нетрудно изложить коротко. Сновидец находится в Помпеях в тот день, когда несчастный город погиб, и соучаствует в происходящем, сам оставаясь в безопасности; он неожиданно видит идущую Градиву и сразу воспринимает ее появление как что-то вполне естественное: она ведь помпеянка, живет в своем родном городе и, «пусть он того не подозревал», в одно время с ним. Его охватывает страх за девушку, он окликает ее, и она мельком поворачивается к нему лицом, но все же идет дальше не отзываясь, ложится на ступени храма Аполлона, и ее засыпает дождь из пепла, а потом ее лицо бледнеет, будто превращаясь в белый мрамор, и становится неотличимым от каменного изображения. Пробуждаясь, он воспринимает шум большого города за стенами дома как крики о помощи отчаявшихся жителей Помпей и будто бы слышит гул неистово бушующего моря. Ощущение того, что увиденное во сне произошло в действительности, еще долго не покидает его после пробуждения, а уверенность, что Градива жила в Помпеях и умерла в тот злосчастный день, остается в качестве нового повода для бреда.
Труднее будет объяснить, что автор хотел сказать этим сновидением, что, собственно, побудило его связать развитие бреда именно со сновидением. Прилежные исследователи собрали, правда, достаточно примеров того, как сновидение примыкает к душевным расстройствам и происходит из них[33], а в жизнеописаниях отдельных выдающихся людей побуждения к важным действиям и решениям, по всей видимости, обуславливались именно сновидениями. Но эти аналогии мало помогают нашему пониманию, поэтому остановимся на данном случае, на выдуманной автором истории археолога Норберта Ханольда. За какой конец такого сновидения нужно взяться, чтобы включить его в контекст, чтобы оно не осталось ненужным украшением повествования?
Могу вообразить, что в этом месте читатель воскликнет: «Это сновидение легко объяснить! Обыкновенный страшный сон, вызванный шумом большого города, а одержимый своей помпеянкой археолог переиначил его в гибель Помпей! При повсеместной недооценке деятельности сновидений притязания на их объяснение обыкновенно сводятся к поискам внешних раздражителей для части увиденного во
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 88 стр.