Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Вот как Андрей Болконский реагирует на пожар Москвы:
Ей рассказывали, что Москва вся сгорела, совершенно; что будто бы…
Наташа остановилась: нельзя было говорить. Он, очевидно, делал усилия, чтобы слушать, и все-таки не мог.
– Да, сгорела, говорят, – сказал он. – Это очень жалко, – и он стал смотреть вперед, пальцами рассеянно расправляя усы (Война и мир. Т. IV. С. 48).
Здесь мы можем сказать, что Андрей Болконский болен перитонитом и, может быть, так воспринимают войну раненные в живот. Но вот интересно отметить, что не раненая Наташа так же относится к пожару Москвы. Правда, она находится в состоянии аффекта по поводу того, что Андрей Болконский здесь недалеко и умирает.
…– Ах, какой ужас! – сказала, возвратившись со двора, иззябшая и испуганная Соня. – Я думаю, вся Москва сгорит; ужасное зарево. Наташа, посмотри, теперь отсюда из окошка видно, – сказала она сестре, видимо желая чем-нибудь развлечь ее.
Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, что у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи.
– Посмотри, Наташа, как ужасно горит, – сказала Соня.
– Что горит? – спросила Наташа. – Ах, да, Москва.
И как бы для того, чтобы не обидеть Соню отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что, очевидно, не могла ничего видеть, и опять села в свое прежнее положение.
– Да ты не видела?
– Нет, право, я видела, – умоляющим о спокойствии голосом сказала она (Т. III. С. 306).
Эти два отрывка дают перевернутое восприятие пожара Москвы: здесь же видна стилистическая настойчивость, хотя и очень хорошо мотивированная.
Глава шестая. Передача события через героя как один из методов остранения
Отдельный, связанный с землею купчей крепостью, а с государством через землю, не нуждающийся в путях сообщения архаический и анархический Толстой боролся с законом причинности.
Мне пришлось ездить по Чехии, и я убедился в том, что это трудное занятие.
Дороги по Чехии идут через нее на Вену. В стране остались не связанные или связанные потом, сходящиеся где-то вовне отрезки.
Пути истории для Толстого были как пути чешских железных дорог.
Жизнь для него была внезаконна, и он не смог связаться с телеграфами и войнами. Перенесенное в искусство, это мировоззрение дало установку на недоверие к жизни и потребность ее пересказать, остранить. Основным приемом здесь оказалась примерка вещи на человеке, не связанном с ней, передача игры через человека вне игры.
Поэтому очень большое количество событий у Толстого «передается через героя». Этот герой нужен Толстому для непонимания событий. Он и воспринимает обычно события по-особенному. Правильно, канонично воспринимает жизнь, верит в ее связанность из всех семейных героев у Толстого одна Вера. Она говорит все правильно и умно, и все ее за это презирают.
Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивилась, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость (Т. I. С. 42).
По классовому признаку Вера иная, чем Ростовы. В сущности говоря, она и не дворянка, она Берг, а не Ростова, жена военного чиновника. (Берг, конечно, офицер, но не обычный.) Жизнь Веры городская и состоит в устраивании квартиры. Сама же Вера как будто место пересечения координат, ненавистное Толстому обычное восприятие.
Метод передачи через героев был в наивной форме отмечен у Толстого уже при появлении романа.
Автор не рассказывает о событиях и происшествиях, а как бы рисует и живописует их перед глазами читателя. На крупный исторический факт у него смотрит всегда кто-нибудь из самых обыкновенных смертных, и по впечатлениям этого простого смертного уже составляется художественный материал и оболочка события (Северная пчела. СПб., 1969. Март. № 12. Отдел: Критика. Статья Н. С-ва (Страхова)).
Степень деформации материала при этом очень различна.
Очень много проведено через Ростова. Это восприятие среднего человека. Здесь остранение дано не недоверием, а частным отношением и ощущением неосуществляющихся схем.
Государь, Россия не остранены для Толстого, остранен Наполеон, сражение. Занятость Ростова в романе и занятость «героев» у Толстого вообще – это вовлечение и изменение материала, а не проявление себя. Не знаю, как во всей литературе, но у Л. Н. роль героя, таким образом, вторична, он вызывается действием, а не определяет действие.
Роль Ростова при Тильзите простая: он стягивает куски романа и переносит в обстановку придворного торжества, к довольному Наполеону и Александру, воспоминания – очень смягченные – о солдатах, гниющих в госпиталях, и о всей неудаче. Остранение боя Ростовым делается несколько иначе. Здесь Толстой прибегает к приему двойственности. Он сводится к одновременному осуществлению двух рядов, не зависящих друг от друга и остраняющих взаимно. Например, зажгут мост – люди стоят и едят пирожки.
Солдаты под огнем идут по мосту и думают о женщине. Старый князь сообщает Мари о смерти сына – и визжит колесо. Сюда же можно отнести и деформированный песней разговор между идущим в строю Долоховым и Жерковым.
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
– Ну, как ладишь с начальством? – спросил Жерков.
– Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
– Прикомандирован, дежурю.
Они помолчали.
«Выпускали сокола, да из правого рукава», – говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни (Война и мир. Т. I. С. 115).
В каждом отдельном случае прием не исполняет той своей первоначальной, иногда даже единичной функции, которую он имел при своем создании. Генезис приема не равен его функции. Может случиться даже, что прием, как раскраска в лубочной картинке, перейдет свой контур или даже примет в своем применении противоположное направление. У Толстого в результате остраненным оказалось именно то общество, которое он хотел реабилитировать. Это заметил уже Салтыков-Щедрин.
…Не могу не привести комичный, желчный отзыв о «Войне и мире» М. Е. Салтыкова.
В 1866–1867 гг. Салтыков жил в Туле, равно как и мой муж. Он бывал у Салтыкова и передал мне его мнение насчет двух частей «1805 года». Надо сказать, что Лев Николаевич и Салтыков, несмотря на близкое соседство, никогда не бывали друг у друга. Почему, не знаю. Я в те времена как-то не интересовалась этим. Салтыков говорил:
– Эти военные сцены – одна ложь и суета… Багратион и Кутузов – кукольные генералы. А вообще – болтовня нянюшек и мамушек… А вот наше, так называемое, «высшее общество» граф лихо прохватил… (Кузминская Т. А. Записки прошлого. Ч. III. С. 43).
И это было одной из причин принятия романа в мягкой форме, в форме обычного для русской публицистической критики пересказывания и перенаправления художественной формы. Это сделал уже Страхов.
Если смотреть на «Войну и мир» с этой точки зрения, то можно принять эту книгу за самое яркое обличение Александровской эпохи, – за неподкупное разоблачение всех язв, которыми она страдала. Обличены – своекорыстие, пустота, фальшивость, разврат, глупость тогдашнего высшего круга; бессмысленная, ленивая, обжорливая жизнь московского общества и богатых помещиков, вроде Ростовых; затем, величайшие беспорядки везде, особенно в армии, во время войн; повсюду показаны люди, которые, среди крови и битв, руководятся личными выгодами и приносят им в жертву общее благо; выставлены страшные